Дмитрий Донской
Шрифт:
Дмитрий пригляделся к Андрейше.
– Что ж, страшно в лесах?
– Не вельми, государь, но тяжко: стужа велика, а укрыться негде.
Пещеры роют, людей к зиме сошлось много…
– И все злодеи, убийцы? Злой народ?
– Не злой, господине.
– Но злодеи.
– Бог им судья.
– Это отец Сергий научил беззлобию?
– Нет, не отец Сергий, а злодеи.
– Дивно сие.
– Ты, господине, сам их спроси. Пусть каждый скажет всю свою жизнь до шалаша лесного.
– Разумно речешь. А свой-то путь помнишь
И Андрейша в скупых словах рассказал.
Дмитрий не решился погладить мальчика по голове, смущенный его взрослой речью.
Рассказ отрока слушал и Сергий. И он сказал:
– Бывало, и в прошлые годы, после Ольгердова нашествия, да и прежде того, много на Руси оставалось сирот, покинутых на холод и голод.
Монастыри их брали, растили, приучали к монастырским ремеслам, других посадили на пашню; пашню они пашут на монастырь, а хлеб им дают из монастырских житниц месячный, а на платье им дают из монастырской казны.
Дмитрий взглянул на разделанные поля за садом, а за полями густо темнели леса, и в тех лесах тоже таились монастырские пашни, деревни и починки. Владения Троицкой обители разрослись далеко вокруг доброхотными даяниями князей и бояр и неутомимым усердием братии, присоединявшей к монастырю вольные деревни, склонявшей крестьян пахать монастырщину.
Всюду затихала жизнь при появлении великого князя, всюду безмолвно следовал за Дмитрием Андрейша, и Сергий сказал о нем:
– Мы его учим иконописанью, зане в том вельми искусен и рачителен.
Так они дошли до соснового крылечка Сергиевой кельи; и это была первая встреча великого князя Московского с великим художником Андреем Рублевым.
Они дошли до соснового крылечка Сергиевой кельи. Смолкнув, в тишине, переступили порог. В низкой бревенчатой келье горела лампада, пахло ладаном, кипарисом и каким-то душистым маслом. На полке лежали книги, сверток в красной холстинке, стояла глиняная чернильница.
В низеньком окне, в которое смотреть можно лишь сидя, виден был пчельник, заросший кустами смородины. Черные гроздья смородины свисали из-под широких листьев, и солнечный свет проникал кое-где сквозь листья в траву. Мирно было здесь, вдали от битв и воплей, вдали от страстей и тревог мира. И Дмитрий успокоился.
– Снова наступает час испытания, отче Сергие, – сказал князь. – Кого просить о молитве, от кого ждать совета и наставления? Ты силен в вере, а вера движет горами…
Сергий подошел к Дмитрию и положил ему на плечи свои ладони:
– Не тревожься, господине, будь тверд и мужествен. Иди вперед! Иди вперед бесстрашно и твердо. Все обмыслил я здесь, в уединении, все, что узнавали мы об Орде, все, что рассказывали мне о твоих сборах. Чаша стала перетягивать к нам. Еще бы пообождать, она бы перевесилась поболе, но ведь и там, видно, чуют, куда клонится чаша, там тоже опасаются упустить время.
– Видно, так, – ответил Дмитрий.
– Час встречи надвигается и
– Не уступлю! – ответил Дмитрий. – Сам вижу, отче Сергие, нельзя уступать.
Сергий вышел вперед. Все стали на колени.
– Помолимся же, братие, близится час…
Они поднялись с колен более спокойные и более сильные. Дело их правое, время их лихое, и тое лихо пора сбросить с плеч.
Сергий взял с полки красный узелок, развернул большую вынутую просфору и дал ее князю. Большеглазый мальчик стоял у самой двери, может быть на всю жизнь запоминая полумрак этой кельи и молитву людей, собравшихся одолеть врага.
Вокруг кельи начали молча собираться люди – монахи, богомольцы, крестьяне, прослышавшие о приезде Дмитрия. Жаждая увидеть его, они рассаживались на земле, возле кельи; стояли, упершись в посохи, оборотясь лицом к Сергиеву крылечку. А на крыльце висел глиняный рукомойник, тихо покачиваясь, и лежала вязанка валежника, еще не изрубленная на дрова.
Старик паломник подошел к вязанке и взял из-под нее топор – чтоб руки не мучились бездельем, хотел поколоть дровец.
Но монах строго ему сказал:
– Не замай, тое преподобный сам колет, чужим трудом своей кельи не обогревает.
Солнце блистало недобрым, прозрачным светом, осень близилась.
Андрейша показался на пороге, и народ поднялся, торопясь к мальчику.
– Ну, что он?
– Благословил.
– Слава тебе господи! – ответил старик паломник. – Давно пора!
Набежал недолгий дождь. Люди стояли, не расходясь. От промокших одежд запахло прелыми яблоками.
Еще не прошел дождь, когда на порог вышел Дмитрий.
Старик паломник протиснулся вперед:
– Собрался, государь?
Дмитрий его не сразу понял. Старик повторил:
– Батюшко! Возьми нас с собой!
Дмитрий пошел между ними, отовсюду сжатый людьми.
– Сбираются в Москве. Туда идите.
В это время на звоннице грохнул звон, из церкви понесли иконы и хоругви, монахи запели, и народ подхватил древний напев воинственных молитв. Ведя в поводу княжеских коней, народ провожал Дмитрия, шедшего с Сергием и с князьями впереди всех. Ветер трепал их непокорные волосы, с деревьев опадали листья, дождь то затихал, то набегал снова.