Дмитрий Донской
Шрифт:
Федор пошел, чуть сутулясь, вверх по лестнице, покрытый белым плащом на красном подкладе с широкой каймой по краям, в синих сапогах, в синей высокой шапке. Сын, отставая от отца на две ступеньки, тоже слегка сутулясь, поднимался с ним.
На середине лестницы Федора встретили бояре и, вернувшись, пошли впереди наверх. В передних сенях Белозерских встретили князья Тарусские и Боброк.
Один из Тарусских заговорил с Федором по-гречески, но седой Федор, любивший греческую речь, отвечал по-русски, и отвечал строго: не время, мол, княже. Ноне время русское.
Боброк ввел северян в комнату.
– Вот он! Настал час!
– Настал, княже.
Дмитрий повернулся к молодому Ивану:
– А о тебе небось там девушки слезы льют?
– Не без того! – улыбнулся за сына Федор. – Прибудет воды в Беле-Озере к нашему возвращенью.
В иное время Холмский обиделся бы, что Белозерского почтили тремя встречами, ведь Белозерск прикуплен к Москве еще Калитой. Но за время, проведенное среди московских стен, Холмский забыл о тверской спеси. Да и к тому же родня вся за Дмитрием; чего ж Холмскому-то отбиваться, не русский, что ль? А что прежде дрались – на то было иное время.
Перед выступлением из Москвы Дмитрий послал в степь вторую стражу следить за движением Орды – ни от первой стражи, ни от Захария Тютчева не приходило никаких вестей.
В светлое августовское утро Клим Поленин, Иван Святослав и Гриша Судок с отборными богатырями второй стражи собрались у Кремлевских стен.
Задумчиво и душевно провожали их в путь: что откроет им степь, вернутся ль? Их коней под уздцы довели до ворот, пожали молодцам на прощание руки, долго смотрели вслед.
В полдень прибыл гонец с литовских границ: из Белева шла к Дмитрию дружина белевичей. Вел дружину скотобой Василий Брадин с сыном Максимом да внуками – Петром, Андреем, Михаилом и Александром. А с ними Федор Мигунов да белевские бочары, маслобои, шестьсот человек.
Дмитрий сказал гонцу Петру Брадину:
– Не то дорого, что много вас, а то любо, что с литовских рубежей да по Рязанской земле идете. Скачи: велю, мол, на Москву не идти, а спуститься ниже по Оке, дожидаться нас в Коломне.
Гонец, держа шапку в руках, поклонился.
– Благодарствую, государь.
– Нет, ты сперва покормись да коня подкрепи.
– Благодарствую, государь, где уж есть, коли дело стоит. Надо поспешать.
– Голодному-то?
– Голодной да свободной лучше сытого да обритого.
– Остер!
– Мы, государь, скотобои, – без острого орудия пропали б.
– Ну, добро. Только сперва поешь. Такова моя воля. Какая ж это война с пустым-то чревом!
Войска разместились по городовым избам, по монастырям, в трапезных церквей, а то и среди дворов, по-разному. Великие запасы сберегла Москва, чтоб прокормить всю эту силу, но ополчения пришли, и со своим запасом.
Когда белевский гонец Петр Брадин пошел по княжьему велению поесть перед дорогой, от множества зовов голова у него закружилась: звали и новгородцы к своим харчам, и суздальцы к своей трапезе, и ружане к своей еде, и можаи к своему столу, и белозеры к белозерской сыти, и костромичи ко яствам, и переяславичи к рыбной снеди, и володимерцы к вареву, и москвичи к угощенью. Одними зовами Петра столь употчевали, что, когда принял у сурожан ложку, не осталось сил дохлебать кулеша. Поел через силу, только чтоб исполнить
Десятого августа на утренней погожей заре заревели боевые трубы карнаи на башнях, воеводы сели на коней, и, развернув знамена, войска вышли из Кремлевских ворот. И так велико было воинство, что шли из Кремля через трое ворот: через Никольские, через Фроловские, через Константино-Еленинские. Шли с войсками попы, несли древние чтимые иконы.
Через трое ворот весь день шли из Кремля войска.
Кроме князей, воеводами были: у володимерцев – Тимофей Валуевич, у костромичей – Иван Родионович, у ружан – Пуня Соловей, у Переяславского полка – Андрей Серкизович, а всех сил в тот день вышло из Москвы более полутораста тысяч, и еще никогда на Руси не видывали такой великой рати.
Проводив воинов, Дмитрий вернулся в Кремль. Не останавливаясь, он поехал в Архангельский собор и вошел под темные гулкие своды. Здесь под тяжелой плитой лежали зачинатели дела, кое он собрался завершить, – Иван Калита, Семен Гордый и Дмитриев отец – Иван. Над его гробницей Дмитрий остановился и трижды поклонился, протянутыми пальцами касаясь пола.
– Говорю те, отче! Мы идем. Ежели предстоишь перед богом, проси нам помощи: рать наша велика, да и вражья сила велика тож…
Он постоял, будто прислушиваясь, и вдруг с тревогой и отчаянием наклонился к гробнице, и с досадой, что никто не откликается, крикнул:
– Мы идем, отче! Слышь, что ль?
И вздрогнул.
– С богом, государь! – сказал ему ласковый и тихий голос. Дмитрий строго обернулся: позади смиренно стоял поп Софроний, великокняжеский летописец. – Дозволь, государь, сопутствовать.
– Там те голову сорвут, поп!
– Не за что им ухватиться будет.
Дмитрий улыбнулся:
– Иди,собирайся.
Евдокия тоже пришла в собор. Они стояли с ней рядом, но не на княжом месте, а посреди высокого пустого храма, где лишь у алтаря причт служил напутственное молебствие. И рядом с Дмитрием заплаканная, но молчаливая Евдокия казалась маленькой девочкой, послушной и кроткой.
А тем часом войска уже шли по трем дорогам в Коломну. Владимир Серпуховской вел свои полки Брашевскою дорогой, Белозерские шли Болванской, а Дмитриевы – на Котел. Невозможно было всем уместиться на одной дороге.
После ночи, полной слез, наставлений и молитв, на заре, Евдокия провожала Дмитрия. Боярыни от нее поотстали, она одна дошла с Дмитрием до княжеского коня.
– Не горюй, Овдотьица! – сказал Дмитрий. – Самому мне боязно – дело такое…
И молча гладил ее поникшую голову. Она ждала, а что он мог ей сказать?
– Город на воеводу Федора Андреевича оставляю. Он вас оборонит, да и не от кого будет оборонять-то.
– Жив возвращайся.
– Это как сложится…
Он передал ее на руки боярынь, которым и самим-то было тяжко: ведь у каждой – муж, а все мужья ушли.
Дмитрий взял с собой десятерых сурожских купцов – чтоб эти привычные к скорой езде люди разнесли потом по Руси и по миру спешную весть о Дмитриевом походе – Василья Капцу, Сидора Ольферьева, Костянтина Волка, Кузьму Кувыря, Семена Коротоноса, Михаилу с Дементьем Сараевых, Тимофея Веснякова, Дмитрия Черного да Ивана Шиха.