Днепровский ветер
Шрифт:
Она тоже улыбнулась ему.
А еще через минуту увидела его уже в двери,- взволнованный, устремился через комнату прямо к ней. Она растерянно поднялась.
– Вам чего? Объяснять мне, что такое морские узлы?
Вообразил себе, будто я и вправду не знаю?
– Люба, дай мне какое-нибудь задание!
– В Днепр бросишься?
– Хоть с мачты.
– Холодно уже... И потом - зачем?
– Чтоб доказать. Чтобы ты знала... Нет, это не шутки!
Она посмотрела на него взглядом пристальным, как смотрела, наверное, ночью на бакены, на сигнальные
Потом, взяв со столика книжку и недописанное письмо, с недовольным видом направилась к двери.
Парень, однако, от нее не отставал. Она на палубу, он на палубу тоже... Стала подниматься на мостик - и он за нею на ступеньки.
Девушка обернулась, сердитая:
– Читать умеешь? Вот надпись: "Посторонним воспрещается!"
– Я не посторонний.
– Нет, посторонний. Именно - посторонний!
Это было сказано так, что он не отважился идти за нею дальше. Вернулся, постоял на краю палубы, подставив лицо ветру. Занята! Есть у нее! Но кто? Где он? Какой?
До самого вечера сидел отвергнутый страдалец в буфете, окутанный тучей сигаретного дыма, и уже не витийствовал на все стороны, рассказывая всем, особенно картофельным молодицам, про свои подводные и надводные одиссеи.
Ночью на ГЭСе выгружали картошку. Набежали бригадой грузчики, на головах брезентовые капюшоны, спадающие на самые плечи, одежонка кое-какая, обувка тоже.
Большинство из бригады немолодые уже, кряжистые, низкорослые, некоторые и вовсе словно бы неказистые, а как они взялись за работу! Как у них закипело!
Пассажиры, сгрудившись у трапа, наблюдали за ними, точно за какими-то чародеями. Делалось все дружно, весело, от души, тяжеленные мешки и чувалы так и мелькают, так и летят, будто наполнены они пухом, а не картошкой...
Одни грузчики из трюма - гуськом на трап, который так и пружинит под ними, и дальше с мешками на пристань, а другие, освободившись, уже им навстречу бегом, рабочим строем - "где еще тут? Давай! Мигом! Расступись!"
– Вот это работа. Даже смотреть приятно!- с восхищением сказала Люба, и хотя вряд ли она обращалась к незадачливому своему кавалеру, он воспринял это как намек и сразу исчез, провалился в трюме. Вскоре он появился оттуда в строю грузчиков с тугим многопудовым чувалом на плечах.
– О-о, гляньте, вот и наш!- засмеялся кто-то из пассажиров, узнав демобилизованного флотского, который как раз ступил на трап, пронеся свою ношу мимо Любы.
Нес он свой груз прямо-таки виртуозно: огромный чувал, топорщившийся от выпиравшей из него картошки, свободно лежит у парня на плечах, руками морячок совсем его не поддерживает. Обе руки гуляют, еще и сигарета для шика зажата в веселых зубах!..
Когда уже отчаливали, морячок возвратился на пароход с трофеем: с пятнистым арбузом невероятных размеров.
Покрупнее, пожалуй, тыквы из плавней. Поднес его Любе:
– Прошу принять!
– Весь?- улыбнулась она примирительно.- Весь не возьму.
– Бери!
– подохотил боцман.- В нем же полпуда солнца херсонского!
– Весь не возьму!
– повторила Люба.- Разве половину.
Хлопец
– С "душой" вот бери!
"Душой" oil, Konewro же, называл самую сердцевину арбуза, ту. сладчайшую, без косточек...
Ночью в подводной части парохода приключилась какая-то неурядица, лопасть сломалась или еще что. пришлось долго стоять на воде, ремонтироваться в темноте.
Любу пассажиры видели теперь то тут, то там строго озабоченной, даже встревоженной, однако когда морячок, заглянув в машинное отделение, попытался было дать какой-то непрошеный совет, Любовь Семеновна так отрезала ему, что он уже больше советовать не решился.
В Днепродзержинске опять сбросили часть картошки, трюмы опустели, пароход полегчал и пошел словно бы даже быстрее и веселее вниз, навстречу раздольным степным ветрам.
Остались позади могучие дымы Запорожья.
Постепенно менялся и состав пассажиров. В порту Ленина сошли на берег олимпийцы, которые, как оказалось, были еще только будущие олимпийцы (так они в шутку сказали о себе), а на сегодняшний день пока что - рядовые спортсмены, хотя и возвращаются с каких-то ответственных соревнований, где им выпало защищать честь запорожских заводов. Еще раньше сошли пенсионер с бекасиной дробью в затылке и отягощенный думами профессор с женой. Теперь, кроме бойкого морячка, которому путь лежал до конечной пристани, а потом и еще дальше, из прежних пассажиров на пароходе оставались лишь женщины, сопровождавшие картошку, да лысый пижамник - "проектировщик морей", он держался со степнячками отстраненно, так как после той стычки за обедом до сих пор пребывал с ними в молчаливом конфликте.
Пароход начинало заметно раскачивать: шли Каховским морем, среди открытых просторов неспокойной голой воды. Мглой-туманом затянуло берега, почти исчезли они в затуманенной дали. Ветер, который еле-еле повевал, когда пароход отдалялся от багряных киевских гор, ветер, который совсем утихал, когда судно оседало в камерах шлюзов (а таких камер на Днепре становится все больше и больше), здесь, среди необозримых вод, он, ветер просторов, разгуливался, летел куда-то в бескрайность с ураганной силой, хлещет, свистит, срывает с бурунов белые ошметки пены. Когда откроешь дверь на палубу, бьет в лицо, с силой отбрасывает тебя назад, и просто диву даешься, как только держится там, на мостике, та девушка - помощник капитана.
По бурунам идет судно, сквозь белые вихри кричащих чаек.
– Это уже шторм,- повеселев, обращается к новым пассажирам морячок.Слышите, как скрипит наша посудина? Корыто ведь, а как идем! Классный ход!
Птиц много. Чайки невесомо вьются в воздухе, крыжи проносятся с упругой стремительностью. Пролетят и сядут на седую воду, с судна еле заметны темные точечки меж бурунами, где они, покачиваясь, отдыхают.
Приставать к причалам становилось все труднее. К одному из дебаркадеров, притулившемуся под высоким обрывистым берегом, причаливали особенно долго и трудно.