Дневник
Шрифт:
— Вот так же, — сказал я, — молодым людям, вступившим на литературное поприще, советуют сначала поступить на службу. А ведь, возможно, надо начинать с литературы, чтобы без труда получить место.
С тех пор я просыпаюсь каждое утро со счастливым сознанием, что мне не надо идти на службу.
18 декабря.Что это такое — новая литература человечества? Разве сегодня мы стали лучше, чем были вчера? Итак, изобрели тысячный сюжет для романа: человечество. Выходит, до сего времени им не особенно занимались. Можно подумать, что такой темы вообще не существовало и никто за нее не
Вчера мы с Леоном Доде рассуждали о памфлете, может ли он в наши дни иметь успех. Пришлось бы разить наотмашь дубинкой. А способны ли мы на это? Баррес быстро выдыхается. Дальше панамской аферы он не идет. И, напротив, до чего же виртуозен Рошфор! В его распоряжении сотни способов обозвать человека вором. Он всякий раз бьет кувалдой, но всегда по-новому. Он умеет разнообразить свои «ух»! Нынче для того, чтобы сделаться памфлетистом, надо быть сначала великим лириком. Эпоха булавочных уколов миновала. Читатель позабавится лишь в том случае, если мы будем швырять друг другу в голову целые дома.
21 декабря. — Если бы я жил совсем один в мансарде, — говорит Леон Доде, — я бы за три года сделал что-нибудь стоящее!
26 декабря.«Трава». Мой замысел проникнуть в этой книге до самого сердца нашей деревни, то есть до сердца Мари Пьерри, ибо священник и учитель — нездешние, они тут временно. Мне хотелось бы заслужить их доверие, но мне это не удается. Они меня сторонятся. Я слишком много знаю. Я слишком вырос. Я не могу уже дотянуться до своих корней. Сначала они говорили о моей молодой жене: «Она не гордая». А потом, так как ей нравилось говорить с ними о своем доме, о своей спальне, о том, сколько стоят занавески, мебель, они изменили свое мнение: «Слишком она богатая». И они стали ее презирать за то, что, имея возможность хорошо одеваться и нанять несколько слуг, она держит всего одну служанку и скромно одевается.
31 декабря.А что, если бы, вместо того чтобы зарабатывать большие деньги на жизнь, мы старались бы жить на небольшие деньги?
1895
1 января.Исповедь. Недостаточно работал: слишком сдерживал себя. Хотя в жизни я скорее расточителен и слишком расходую себя, — в литературе я, стоит мне взяться за перо, колеблюсь, становлюсь чересчур совестливым. Я вижу не прекрасную книгу, а ту дурную страницу, которая может эту прекрасную книгу испортить, и это мешает мне писать. Повторять себе, что литература — спорт, что здесь все зависит от метода, который теперь называют тренировкой. Не беспокойся, рекордов ты не поставишь.
Недостаточно бывал на людях, следует видеть людей, чтобы расставить их по местам сообразно с заслугами. Слишком презирал журналистику, мелкие неприятности, щелчки судьбы. Недостаточно читал греческую литературу, недостаточно — латинскую. Недостаточно занимался фехтованием или велосипедом: заниматься ими до одурения. После этого умственная работа кажется чем-то вроде спасения в монастыре, где можно спокойно умереть.
Все больше и больше становлюсь эгоистом: ничего не поделаешь. Соблюдать условности. Стараться искать счастья в том, чтобы делать счастливыми других. Не смел восхищаться книгами
Слишком много ел, слишком много спал, слишком трусил в грозу. Слишком много расходовал денег: дело не в том, чтобы много зарабатывать, а в том, чтобы мало тратить.
Слишком пренебрегал мнением других в важных вопросах, слишком часто спрашивал совета по пустякам.
— Надеть ли пальто? Взять ли шляпу?
Будет дождь, но я не беру с собой зонтика, хочу пощеголять красивой тростью.
Слишком упивался своим сочувствием несчастью других. Разыгрывал уверенного в себе человека. Притворялся маленьким мальчиком в присутствии мэтров; перед теми, кто моложе, изображал добряка и великого человека, который не виноват в том, что он гений.
Слишком интересовался киосками, в надежде увидеть там свои книги, слишком присматривался к газетам, надеясь найти там свое имя. Слишком часто дарил и посвящал книги, прощая, во внезапном наплыве нежности, некоторых критиков, которые облагодетельствовали меня тем, что не сказали о моих книгах ни хорошего, ни дурного.
…Слишком много говорил о себе. О да, слишком, слишком! Слишком много говорил о Паскале, Монтене, Шекспире и недостаточно читал Шекспира, Монтеня и Паскаля.
В театре слишком вертелся направо и налево, как снегирь, чтобы подзадорить свою еще такую юную славу. Всегда слишком быстро отказывался от своих первых впечатлений. Слишком часто читал статьи Коппе, с намерением доказать себе, что я поумнее его.
И я бью себя в грудь, говорю: «Войдите!» — и встречаю себя очень приветливо, уже совсем прощенного. Слишком хвалил тонкие журналы, хотя никогда их не открывал, и слишком презирал газеты, хотя прочитывал их ежедневно по четыре-пять штук. Слишком много разглагольствовал о моем поколении и слишком тщательно скрывал свой возраст. Слишком много говорил о Барресе и недостаточно часто писалего имя.
Слишком много пил шартреза.
Слишком часто говорил: «добро, о котором я думаю», вместо: «зло, о котором я думаю».
15 января.Был вчера в Зоологическом саду.
Тюлени неуклюже тычут ластами, совсем как овернские крестьяне в гостях. Их маленькие, плотно прижатые к черепу ушки, их розовые пасти с черными корешками зубов.
И маленькие попугайчики, похожие на вдруг запевшие булавки для галстука.
Меховые жакетки гамадрил, их манера очищать холодную вареную картошку и их внезапный и бесконечный рев из широко разверстой пасти.
1 февраля. До чего был бы однообразен снег, если бы господь бог не сотворил ворон!
4 февраля.«Трава». Хочу попытаться уместить в своей книге деревню, уместить ее всю целиком, начиная с мэра и кончая свиньей. И только те поймут всю прелесть заглавия, кто слышал, как говорит крестьянин: «Трава растет», или: «Сейчас для травы самое время», или: «Трава сошла».
* Я купил себе этот дом, чтобы быть счастливым. Встретив меня на дороге, Папон сказал:
— А у вас вид-то счастливый.
И я ему ответил:
— Добрый мой Папон, не вид у меня счастливый, а я сам счастливый.