Дневник
Шрифт:
«…ступите на остров и умрете…», — гласили слова. — «…бегите оттуда со всех ног. Они убьют всех детей Божьих, если это значит спасти их собственных…»
Там, где должна была оказаться его кухня, говорилось:
«…всех вас на бойню…»
Мужчина из Оушн-Парк советует:
— Вам бы приехать да глянуть, что я нашел, — говорит его голос на автоответчике. — Уже сам почерк стоит поездки.
28 июня
СТОЛОВАЯ в Уэйтензийской гостинице именуется Древесно-золотой, из-за ореховой отделки и золотой парчовой обивки. Здесь камин, обитый
Каждый раз, когда кто-нибудь закажет девятый или десятый столик, который у камина, а потом берется скулить, жалуясь на дым и жару, и требует другой столик, сделай пару глотков. Возьми да отхлебни того, что есть. Для твоей бедной толстой жены сойдет и столовое шерри.
Вот очередной день в жизни Мисти Марии, королевы среди рабов.
Еще один самый долгий день в году.
Это игра, в которую может играть каждый. Это всего-навсего личная кома Мисти.
Пару глотков. Пару аспирина. И еще раз.
В Древесно-золотой столовой, напротив камина — окна с видом на береговую линию. Половина обожженной мастики окаменела и осыпалась, поэтому внутрь со свистом задувает холодный ветер. Окна потеют. Влага в помещении оседает на стекле и сбегает струйками, собираясь в лужу, пока не пропитывает пол; и ковер воняет как кит, выброшенный на берег в последние две недели июля. За окном весь горизонт утыкан рекламными щитами, все теми же торговыми марками, — фаст-фуда, солнечных очков, теннисных туфель, — такие же отпечатаны на мусоре, обозначающем линию прибоя.
В каждой волне видны плывущие окурки.
Каждый раз, когда кто-нибудь просит четырнадцатый, пятнадцатый или шестнадцатый столик, который у окна, а после жалуется на сквозняк и вонь чавкающего промокшего ковра, когда они ноют и требуют другой столик, нужно сделать глоток.
Священный Грааль этих летних людей — идеальный столик. Кресло власти. Положение. Место, где они сидят, никогда не сравнится с тем, где их нет. Сколько тут народу, — просто пересечь столовую уже значит получать тычки в живот локтями и задницами. Шлепки сумочками.
Прежде, чем мы пойдем дальше, тебе, быть может, стоит одеться чуть потеплее. Быть может, стоит запастись витамином В. Может, и вспомогательными мозговыми клеточками. Если ты читаешь это на публике, остановись, пока не наденешь лучшие и самые качественные трусы.
И, все равно, перед этим тебе стоило бы стать где-нибудь в очередь на пересадку печени.
Сам видишь, к чему все идет.
Вот к чему пришла вся жизнь Мисти Марии Клейнмэн.
Есть бесчисленное множество способов покончить с собой, не умирая до смерти.
Всякий раз, как явится кто-то с континента с группой друзей, которые все худые, загорелые, и все вздыхают, глядя на резное дерево и белые скатерти, на хрустальные цветочные вазы, полные роз и папоротника, и всю серебрянно-посудную антикварную роскошь, — каждый раз, когда кто-нибудь заявляет — "уф, вам бы подавать тофу [1] вместо
С каждой из этих худых женщин, быть может, по выходным ты увидишь и мужа, низкорослого и полного, потеющего так обильно, что черный лак, которым он красит волосы на лысине, стекает по его загривку. Густые черные реки черной грязи, пачкающей сзади воротничок рубашки.
1
Тофу — японский или китайский соевый творог.
Всякий раз, как входит одна из местных старых кошелок, теребя жемчуг у иссохшей глотки, пожилая миссис Бартон, миссис Сеймур или миссис Перри, когда она видит одну из худеньких загорелых летних женщин за собственным персональным любимым с 1865-го столиком, и произносит:
— Мисти, как ты могла? Ты же знаешь, что я всегда здесь постоянная клиентка в полдень по вторникам и четвергам. В самом деле, Мисти… — тогда нужно сделать два глотка.
Когда летние люди требуют кофейных напитков с молочной пено й, хела тного серебра, цератониевых лимонниц или блюд на соевой основе — сделай еще глоток.
Если они не дают чаевых — сделай еще один.
Эти летние женщины. Так мажут глаза тушью, что кажется, будто на них очки. Носят темную губную подводку, а потом едят, и внутренняя помада стирается. И остается столик, занятый кучкой худеньких девочек, у каждой грязное кольцо вокруг рта. С длинными крючковатыми ногтями цвета пастели «иорданский миндаль».
Когда на дворе лето, а тебе все равно приходится топить дымный камин, сними предмет одежды.
Когда идет дождь, и окна дребезжат от ледяного сквозняка, надень предмет одежды.
Пару глотков. Пару аспирина. Еще раз.
Когда входит мать Питера с твоей дочерью, Тэбби, и ждет, что ты будешь обслуживать собственную свекровь и дочь как личная рабыня, сделай глоток. Когда они обе усаживаются за восьмой столик, и бабуля Уилмот говорит Тэбби:
— Твоя мать стала бы знаменитой художницей, если бы только попыталась… — сделай глоток.
Когда летние женщины, в бриллиантовых кольцах, сережках и теннисных браслетах, бриллианты в которых мутные и жирные от крема против загара, — когда они просят тебя спеть им «С Днем рождения», сделай глоток.
Когда твой двенадцатилетний ребенок поднимает взгляд и называет тебя «мэм» вместо «мам»…
Когда ее бабушка, Грэйс, говорит:
— Мисти, дорогая, у тебя стало бы куда больше денег и достоинства, если бы ты вернулась к картинам…
Когда это слышит вся столовая…
Пару глотков. Пару аспирина. Еще раз.
Всякий раз, когда Грэйс заказывает роскошную подборку бутербродов к чаю со сливочным и козьим сыром и орехами, растертыми в пасту без комков и намазанными на тоненький тост, а потом надкусывает пару раз и бросает остатки, а потом включает в счет это, и чашку чая «Граф Грей», и кусок морковного пирога, и записывает все на твой счет, а ты даже не знаешь, что она делала так, пока на чековой книжке у тебя осталось всего семьдесят пять центов на все про все, и спустя несколько недель ты уже должна Уэйтензийской гостинице деньги, и в итоге ты понимаешь, что ты издольщица, которая застряла в Древесно-золотой столовой, скорее всего, на всю оставшуюся жизнь, — тогда сделай пять глотков.