Дневник
Шрифт:
Я помню, когда я был маленький, у нас была картина в доме. Она изображала следующее: стоит Петр I Великий, а перед ним на коленях молодой человек, около которого стоит его отец, приговоренный к ссылке в Сибирь за какие-то преступления. Этот молодой человек просит Петра I освободить его отца, ибо он стар, не сможет перенести тяжких трудов, кроме того, в нем нуждается семья.
— Лучше сошли меня в Сибирь вместо отца, ибо я молод, силен и свободен, — говорил юноша. — Петр прослезился и сказал:
— Освобождаю этого человека за то, что у него есть такой сын!
Так мне рассказывал про эту картину мой отец и учил меня молиться за него. Да и вообще учил он меня молиться.
Все это мне Батюшка тогда рассказал подробнее, чем я это передал здесь. Да, может быть, что-либо и серьезное выпустил, ибо не надеюсь на свою память, а прошло уже более двух месяцев.
Вечер. Сейчас возвратился от Батюшки. Он говорил мне об о. Анатолии, покойном старце, что тот любил Бога, как только можно было ему любить, и что это чувствовалось всякому, кто к нему приходил.
Коснулись немного молитвы Иисусовой и вообще духовной жизни. Такие беседы я люблю.
Вчера за бдением Батюшка говорил слово о внешнем и внутреннем монашестве. Говорил хорошо. Указывал на «Поучения преп. аввы Дорофея» как на прекрасную книгу, научающую нас и внешнему и внутреннему монашеству.
— Сначала надо приобрести внешнее монашество или монашеское ученичество, но на этом не останавливаться, а идти далее. Вот преп. авва Дорофей и научает, как соединять одно с другим. Внутреннее монашество есть очищение сердца от страстей при содействии молитвы Иисусовой. Монашеский чин выше царского, ибо царь хотя бы долго процарствовал, все-таки умрет, и царствование его прекращается. А монахи должны быть царями и иереями Бога Вышнего во веки.
Припоминается мне Батюшкина беседа о господине Погожеве, известном более под псевдонимом «Поселянин». Он пишет статьи духовно-нравственного содержания.
— Вы себе представить не можете, какая громадная разница между теперешним его лицом и прежним. Ничего нет общего! Я помню, был он у нас в Скиту за трапезой лет 15–17 назад. Я сидел в уголке около портрета о. Паисия Величковского, а он сидел на первом месте около иеромонаха. Я залюбовался им. Не подумайте, что я говорю про телесную красоту, нет, я говорю про внутреннюю красоту, которая выступала наружу в выражении его лица и даже во всех его движениях. Было лето, окна в трапезной были растворены. Он сидел как раз перед окном, спиной к читающему. Помню, подали уже второе или третье, он съел две-три ложки и, положив ложку, устремил свой взгляд в окно. И чувствуется мне, что смотрит он на храм, на чудные сосны, затем поднимает взор еще выше в голубые небеса с мыслью о великом и бесконечном Боге. «Господи, — думаю я, — какой же должен быть внутренний мир этого человека?!» И до тех пор я уже знал его по его сочинениям, а тогда я просто полюбил его. Я попросил у о. Иосифа благословения познакомить меня с ним. О. Иосиф прислал его ко мне в келию, и там была у нас беседа первая и последняя. Вот я ему и говорю теперь, когда он был у меня:
— Вы помните тогдашнюю нашу беседу?
— О, да! Она вся у меня здесь, — он прижал руки к сердцу.
— Помните, я тогда говорил о внутреннем монашестве, которое вам собственно и нравится. Так вот, поступайте к нам в Скит, вам еще не поздно. Но только не думайте, что сразу нужно на небо взлететь и мертвецов воскрешать! Нет, сначала нужно упражняться во внешнем монашестве, перешагнуть его. А приступать сразу к внутреннему
— Хорошо… Теперь я буду приезжать в Скит. Ну, а если я поступлю в Скит, то меня заставят бревна таскать, а я этого не могу!
— Нет, вас не заставят бревна таскать прежде всего потому, что вы не сможете ни одного бревна поднять. Послушание всегда дается сообразное с силами.
Видите, вот какие у него в этом дикие понятия о монашеской жизни, хотя про монашество он всю жизнь писал. А почему? Потому что не проходил опытом личным монашеской жизни.
Когда Батюшка кончил говорить, я спросил:
— А что нужно относить к внешнему и что к внутреннему монашеству?
— Над этим вопросом много потрудились и еп. Игнатий, и еп. Феофан. Еп. Игнатий написал об этом статью во 2–м томе, а еп. Феофан отдельную книгу «Внутренняя жизнь». Внешнее монашество — это упражнение в подвигах: пост, бдение, сюда же относится исправное по внешности посещение церковных служб, трезвенность и прочее. А внутреннее монашество — это борьба со страстями, очищение сердца.
На днях я был свидетелем благоразумия Батюшки, рассуждения, любви, смирения и… даже не знаю, что сказать. Есть в монастыре монах, уже старый, лет пятьдесят живущий в Оптиной. Мне Батюшка говорил про него, что его не могли смирить ни о. Исаакий, ни о. Досифей, ни теперь о. архимандрит Ксенофонт. На все обличения он отвечал грубостями и дерзостями. Вот на этого монаха поступили к Батюшке жалобы от монастырских братий. Батюшка решился позвать к себе этого монаха. Он пришел. На первое же слово Батюшки он начал говорить дерзости и грубости и даже закричал на Батюшку. Ворча и угрожая, вышел он от Батюшки и ушел. Батюшка позвал казначея и благочинного и сказал им, чтобы с него была снята мантия и даже рясофор. Но монах не послушался и сказал, что не желает этого. Тогда Батюшка сумел так распорядиться, что этот монах пришел неузнаваемый к Батюшке, упал на колени с плачем, прося прощения и благословения, изъявляя покорность. Батюшка тотчас же простил: «Бог тебя простит». — Но монах, не вставая с колен, все просит прощения. — «Бог простит, меня прости», — говорит Батюшка и, успокоив немного монаха, отпустил его.
Когда я вошел, Батюшка сказал мне:
— Это чудо! Слава Тебе, Господи!
Батюшка встал перед иконами и помолился. Всякому понятно, что Батюшка все это делает для пользы братии, то есть смиряет, и утешает, и все другое. А о смирении Батюшки я уж не буду и говорить.
Вечером. Запишу кое-какие Батюшкины слова. Например, однажды он сказал так:
— Долго я не понимал слов псалма: «Глас Господа, пресецающий пламень огня» (Пс. 28, 7). И уже в монастыре я подумал так: мы на земле имеем огонь, пламень которого имеет и жар, и свет. Но между раем и адом огонь разделяется так: свет находится в раю и веселит праведников, а жар без всякого света жжет грешников в аду, ибо пишется, что бездна адского пламени находится во тьме и даже грешник не может видеть никого другого. Господи, спаси и помилуй! Чем хочешь, накажи, Господи, здесь, только помилуй там!