Дни мародёров
Шрифт:
В дверь забарабанили.
— Эй, маньяк, имей совесть! — заорал с той стороны Бродяга, но Ремус его не послушал.
Он так и продолжил стоять под обжигающе горячим, шумящим потоком и захлебывался слезами.
День второй
— Ау-у-у-у! Эй, волк! Ну как прошло полнолуние?! Не хочешь рассказать нам? Тебе как, понравилось?
Ремус дернулся, услышав голос Нотта. Слизеринцы, сидящие вокруг, мерзко хихикали, все провожали Ремус насмешливыми, жадными взглядами, пока он шел мимо них к своему столу.
Джеймс громко хлопнул себя левой рукой по правой, показав Като средний палец,
Однажды попробовав, он вдруг вспомнил вкус крови волчицы и провел всю перемену на корточках перед унитазом.
День третий
Так больше продолжаться не может.
Он потерял сон.
Каждую ночь Ремус лежал в своей постели, слушал дыхание своих друзей и разбирал себя на части, пытаясь осознать произошедшее, понять его, примириться с ним.
Он порвал свою память на сотни кусков, вспоминая, разыскивая в море того порока миг, хотя бы один чертов миг, когда ему было противно! Когда человек все же брал верх и пытался остановить безумие! Он пытался и не мог. Он обрабатывал, анализировал, тщательно рассматривал каждую секунду, каждую свою мысль и умирал всякий раз, когда понимал, что единственное, что он испытывал тогда — дикое, ошеломительное удовольствие.
И самое страшное — ему хотелось испытать всё это снова. Теснота. До боли, до тошноты острое наслаждение, к которому он был ещё не готов.
Он стал ненавидеть свою кровать.
День четвертый
Как будто слизеринцы о чем-то догадываются. Их издевки стали жестче, злее, яростнее.
Теперь они не упускали ни одного шанса поддеть Ремуса. После смерти девочки, с Сириуса сняли все обвинения, но теперь все прицелы остались без мишени и слизеринцы решили навесить эту мишень на спину Ремуса. Причем буквально — Мальсибер ударил его пустяковым заклятием прямо во время урока зельеварения.
В спину.
Ремус, который в последнее время итак был оголенным нервом, словно с цепи сорвался. Он так и не мог вспомнить, как это вышло, но он, всегда такой уравновешенный, спокойный и слабый, измолотил слизеринского красавчика в такое мессиво, что его бы и мать родная не узнала. А потом в школу приехал его папаша, узнать, кто посмел избить его драгоценного сыночка. Сириус почему-то сказал, что это сделал он. Впрочем, Сириусу всегда было насрать на всех и вся — именно так он сказал, когда Ремус, Джеймс и даже Питер пришли вечером в уборную, где Бродяга отбывал наказание — со своими швабрами и тряпками.
В тот вечер парни снова спрашивали, что с ним происходит. Спрашивали, почему он так много молчит в последнее время, говорили, что он скоро станет похож на Кровавого барона, спрашивали, что его грызет, предлагали просто поговорить. Ремус готов был дорого заплатить за этот разговор — слова жгли его изнутри, точили его как гниль, но он не мог произнести их вслух.
Он не мог признаться друзьям, что человек, ради которого они так часто рисковали собой, на самом деле гораздо хуже, чем они думают. Гораздо хуже.
Он хотел бы поговорить с Джеймсом — но у того самого было проблем навалом. Ремус был одним из немногих, кто знал, что у Сохатого бессонница. И что все ночи напролет он либо гуляет по территории замка
Он мог бы поговорить с Бродягой. Но в последнее время к нему было несколько неловко подходить — Бродяга был вечно бледен, у него появились круги под глазами и какой-то нездоровый, беспокойный огонь в самих глазах. Как у вампира в период жажды. Примечательно то, что Роксана Малфой являлась полным отражением его состояния и хотя они говорили, что они — не пара, напоминали людей, пораженных общей болезнью.
И когда Ремус смотрел на этих двоих, на него снова накатывала тошнота.
Можно было попробовать рассказать всё Питеру — но тот как-то совсем плохо выглядел, все время дергался и оглядывался так, словно ожидал удара. Случившееся с Анестези подкосило многих — трудно смириться с мыслью, что человек, который ещё в прошлые выходные сидел с тобой бок о бок, смеялся и хотел есть или спать — мертв...
Это было слишком страшно.
А Питер... он всегда все принимает слишком близко к сердцу.
Хотя его трудно винить.
Лили и Марлин, на глазах которых случилось это несчастье, в первый день не пришли на завтрак. Лили пришла на второй урок. Она была необычайно молчалива. Вместо того, чтобы писать лекцию, она просто смотрела перед собой и явно видела что-то такое, что им всем было невдомек. Тогда наступила очередь Джеймса вытягивать её из этого колодца — также, как до этого Лили вытягивала его самого. За ужином она немного разговорилась, сказала, что Марлин проплакала всю ночь и весь день — ей пришлось выпить зелье, чтобы заснуть. Вечером Сохатый увел её гулять по территории. Он выворачивался наизнанку, сыпал всеми своими остротами и шутками, стараясь завалить ими ужасную реальность: смерть Анестези, отъезд одной пятой студентов, леденящие кровь заголовки статей в «Ежедневном пророке». Кто-то может сказать, что никакие шутки не способны заглушить действительность. Но так могут сказать только те, кто не знаком с Джеймсом Поттером.
Так или иначе.
У всех были свои проблемы.
И хотя они все спрашивали и наверняка искренне хотели помочь, Ремус знал, что на самом деле его боль — только его ноша. Потому что все они — здоровы. А он — болен. Их жизнь тяжела, в ней тоже встречаются свои штормы, но ни один шторм не страшен, если сам ты — крепкое судно. А если ты насквозь прогнил, то остается только ждать волны, которая тебя добьет или вынесет на берег.
Этого они никогда не поймут.
День пятый
Ремус мучительно застонал, когда удовольствие прожгло его, выгнулся, когда оно выплеснулось наружу, а затем обмяк, удовлетворенно вздохнул, расслабился... и в ужасе подскочил, срываясь с влажной подушки.
Сердце стучало как ненормальное, казалось оно стало размером с квоффл. Голова ещё полнилась сном и мальчику понадобилось секунд двадцать, чтобы сообразить, где он находится.
Он в своей спальне. Сейчас ночь...
Волчица ему приснилась. Всего лишь приснилась, её здесь нет.
Внизу живота разливалась приятная тяжесть.
«О Боги...»
Ремус почувствовал как разом похолодели ладони.
Нет, пожалуйста, только не опять!
Он сорвал одеяло. Сердце подавилось и провалилось куда-то.