До самой сути
Шрифт:
Потом из-за горных вершин выползает что-то ослепительно белое, становится светло-серым, затем почти черным, и часа в два-три дня, когда вода в реке вроде бы начинает идти на убыль, разражается новая гроза.
Иногда в этом промежутке кто-нибудь успевает перебраться через Санта-Крус на лошади или пешком, по пояс в воде, с риском, что при первом же неверном шаге его унесет течением.
Пи-Эм чувствовал, что должен снова лечь. Его шатало. Он боялся потерять сознание.
К счастью, дверь, соединявшая ванные
Он разбудил жену, когда открывал кран, и на ее мальчишеском теле не было ничего, кроме голубого пеньюара.
— Тебе чего-нибудь дать?
— Не знаю. Мне что-то нехорошо.
— Ну-ка покажись.
Поглядев на его лицо, она не улыбнулась, но и состраданием не прониклась.
— Лег бы ты лучше опять.
— Послушай, Нора…
— Что?
— Прости меня. Я не помню в точности, что произошло, но…
Милдред в таких обстоятельствах наверняка сходила бы с ума. Нора, вероятно, не злилась на него, но и жалости у нее тоже «не было.
— Иди. Сейчас принесу тебе лед.
Он увидел свою одежду, валявшуюся рядом с кроватью.
— Кто меня раздел? Ты?
— Да. Это было нелегко. Ты рвался обратно. Говорил, что это вопрос жизни и смерти.
— Что? Какой там еще вопрос жизни и смерти?
— Вопрос о том, разыщешь ты его или нет. Ложись.
И называл ты его не Эриком, а Доналдом. Почему?
— Не знаю.
— Скажи честно: ты врал мне с самого начала?
Не время ли все объяснить? Или придумать новую ложь?
— Умоляю, Нора, принеси лед.
Она ушла, все так же босиком. В доме царил беспорядок. Удивительно тоскливо много дней подряд обходиться без прислуги! Впечатление такое, будто все идет как попало, погружается в лишенный всякой поэтичности хаос.
— Я много болтал? — спросил Пи-Эм, когда на лоб ему лег пузырь со льдом.
Они были скорее товарищами, чем мужем и женой.
О подлинно любовных отношениях речь у них никогда не заходила. Товарищем, правда. Нора была превосходным, тем более что всегда сохраняла хладнокровие.
— Ты упорно говорил о какой-то катастрофе. Это стало у тебя вроде навязчивой идеи. Погоди, сейчас припомню… Ты твердил: «Они не сознают, что только я могу предотвратить катастрофу. Я всю жизнь работал, чтобы не допустить ее, и вот как меня отблагодарили».
Он покраснел от этой пьяной высокопарности. Во хмелю он неизменно считал себя несчастным, непонятым.
Ему казалось, что, делая все для других, он ничего не получает взамен.
— Я пробовала помешать тебе звонить.
— Я звонил?
— Мне пришлось уступить: я ведь не знала, насколько обоснованно твое беспокойство.
— Я звонил от Нолендов?
— Отсюда, когда мы возвратились. Ты подуспокоился. Я даже подумала, что к тебе вернулось самообладание. Ты попросил
Я, конечно, пьян, но знаю что делаю».
Он боялся поднять на нее глаза. Она взяла со стола пачку сигарет, закурила и, закинув ногу на ногу, устроилась в кресле, единственном на всю спальню. Отважившись наконец искоса бросить на нее взгляд, он по гримасе, сопровождавшей первую затяжку, понял, что похмелье у Норы тоже не из легких.
— Погоди… Ты говорил, что выполняешь святой долг, что я когда-нибудь все пойму. В конце концов я дала тебе трубку, решив, что это все-таки лучше, чем раздражать тебя.
— Кому я звонил?
Он вспомнил одновременно с тем, как она ответила:
— Ривзу.
Это был его ногалесский компаньон и коллега, старый адвокат, неоднократно избиравшийся окружным судьей.
— В котором часу?
— Точно не скажу. Во всяком случае, за полночь.
Ривз, низкорослый, всегда холодный человечек, до педантизма любил порядок: самые мелкие привычки возводились им в ранг незыблемой традиции.
— Разговор заказала я. Там долго не отвечали. Мне пришлось попросить телефонистку повторять вызов в течение пятнадцати минут. Наконец Ривз сухо ответил, что спальня у него на втором этаже, а телефон на первом и что я вынудила его спуститься вниз босиком с риском наступить на скорпиона или ядовитого паука.
Ривз болезненно боялся любых животных.
— Я просил его внести за меня деньги, так?
Боже милостивый! Как трещит голова! И как все более мерзко становится у него на душе с каждым новым открытием! Хватит ли у него теперь мужества посмотреть Ривзу в лицо?
— Ему ты тоже повторил, что это вопрос жизни и смерти. Сказал, что сегодня же утром, как только рассветет, — последнее ты подчеркнул, — необходимо вручить определенную сумму какой-то сеньоре в Ногалесе, Сонора.
— Сеньоре Эспиноса?
— Возможно. Фамилия, во всяком случае, была испанская. Адрес ты дал.
— Я указал сумму?
— Ты все время менял ее. Ривз, видимо, возражал, но ты настаивал.
— Он, наверное, напомнил мне, что банк открывается только в девять?
— Похоже. Ты добавил, что нужен не чек, а наличные.
И все время горячился. Сперва вел речь о двухстах долларов. Потом о пятистах. Наконец заорал в трубку: «Пятьсот долларов, ясно, Ривз? Нет, тысячу! И можете справиться у Норы, в своем я уме или нет. Не спорьте. Это мое личное дело. Тут решаю только я. Повторяю: тысячу долларов».
— Ты говорила с ним после меня?
— Да. Ты передал мне трубку и с горечью бросил:
«Он думает, я пьян. Будь добра, успокой его».
— И ты его успокоила?
— Я сказала: «Сделайте, как он хочет. Так будет лучше».