Доброе сердце

Райт Бетти

— Вы всегда жили на побережье?

— О нет, — ответила она и подумала, что это оказалось не так уж сложно: представить на минуту, что они просто два человека, которые недавно познакомились, два человека, которые абсолютно ничего не знают друг о друге. Именно такой разговор эти люди и вели бы. — Много лет я жила в ужасной комнате над прачечной в доме без лифта.

Она покачала головой, вспоминая борьбу за существование, которую ей пришлось вести в те тяжелые годы, прежде чем ее книги нашли покупателя. Днем она работала внизу в прачечной, стараясь

писать по ночам, и сушильные аппараты гнали горячий воздух под ее единственным окном...

Она нахмурилась, обрывая эти воспоминания.

— Я стала арендовать дом три года назад, когда продала свой первый сценарий.

— А до прачечной? Где вы жили раньше?

Она помолчала, удивляясь тому, что их невинная болтовня так близко подошла к самой мрачной стороне ее жизни. Неожиданно этот разговор с Шоном Форрестером оказался и слишком легким, и слишком болезненным.

— Дома. С мачехой и сводными сестрами.

Он повернулся и взглянул на нее еще раз.

— История Золушки?

— Нет, конечно, — резко ответила она и отвернулась.

Он слегка поднял брови, но ничего не сказал. Какое-то время они сидели молча, наблюдая, как солнце освещает верхушки деревьев вдали.

— Я спросил просто так, — наконец сказал он.

Сьюзен повертела в руках бокал, не зная, что ответить. Он, конечно, спрашивал не из любопытства, просто подобные разговоры самым естественным образом приводили к вопросам о семье. Именно по этой причине она годами избегала их.

Он смотрел на нее, наклонив голову. Прядь черных волос падала ему на лоб.

— Пожалуй, пора ужинать, — сказал он.

И она быстро согласилась.

2

Ужин состоял из мяса, запеченного с рисом, и гарнира из спаржи с укропом.

Они сидели у края стола, за которым поместились бы двадцать человек. Столовая была такой же элегантной, как и все в доме. Шон сам подавал на стол, принося блюда, как она полагала, из кухни. Они ели в глубоком молчании, которое казалось совершенно неестественным. Убрав тарелки, он принес кофе. Сьюзен делала маленькие глотки из почти прозрачной фарфоровой чашечки. Потом откинулась на стуле.

— Обед был восхитительным. Если бы я могла, я сказала бы это вашему повару.

— Он перед вами. — И, увидев ее вопросительный взгляд, Шон улыбнулся. — Мясо тушилось с утра. Все остальное было приготовлено заранее. И благодарю вас за комплимент.

Она задумалась на минуту. Этот человек сам приготовил ужин и сам подавал его... Наконец она поняла, почему в доме было так тихо.

— Вы отпустили слуг? — спросила она.

Он медленно поднял на нее глаза.

— Во время уборки урожая я держу полный штат прислуги, но все остальное время я наслаждаюсь одиночеством. Я вполне справляюсь на кухне сам, и раз в неделю ко мне приходят убирать дом.

— О!

Он смотрел на нее, откровенно изучая выражение ее лица. В его глазах появился недобрый блеск.

— Вы боитесь

оставаться со мной одна?

Она отпила воды из тонкого бокала, трогая пальцем глубокую резьбу и выигрывая время для ответа. На самом деле она не боялась оставаться с ним одна, хотя, возможно, и следовало бы.

— Я принимаю ваше молчание за утвердительный ответ, — сухо произнес он, поднимаясь со стула. На его лице застыло непроницаемое выражение. — Поэтому я должен извиниться и оставить вас, если вы не возражаете. У меня еще есть дела, а вы, конечно, хотели бы пораньше лечь спать.

У нее удивленно поднялись брови, но он уже вышел. Какое-то время она сидела и смотрела на дверь, все еще собираясь что-то сказать ему, но никак не могла вспомнить, что именно. Потом наконец встала и пошла наверх, стараясь не думать о предстоящей ночи.

Распаковав багаж, Сьюзен встала под горячий душ, все еще обдумывая ситуацию, возникшую за столом. Ее растерянность оскорбила Шона, или, по крайней мере, он хотел, чтобы она поняла это так. Порядочный человек несомненно оскорбился бы... и, цинично подумала она, человек, пытающийся убедить других в своей порядочности, сделал бы то же самое. Так кто же он на самом деле?

Она хмурилась, пытаясь решить эту головоломку. Затем, вытершись пушистым, нежно пахнущим полотенцем, натянула на себя коротенькую рубашку и упала на кровать, уверенная, что ни за что не уснет в этом доме, по крайней мере до тех пор, пока Дональд благополучно не устроится в соседней комнате. Она очень устала от поездки, и возможно, если чуть-чуть отдохнет, голова прояснится и можно будет решить, что делать дальше. Она просто немного полежит с закрытыми глазами, потом встанет и кое-что запишет.

Когда Сьюзен открыла глаза, маленький будильник на тумбочке показывал два часа пятнадцать минут ночи, и весь дом был объят тишиной.

Она повернулась на спину и, услышав голодное урчание в животе, пожалела, что не догадалась положить в сумку пару пачек печенья. Она часто работала по ночам, и будь она сейчас дома, давно уже полезла бы в буфет, чтобы найти чего-нибудь перекусить.

Полежав на спине и послушав, как ветки царапают стену дома, а снизу от топки поднимается ровный глухой гул, она подумала, что готова была бы оказаться сейчас где угодно, но только не здесь.

Сьюзен сама не знала, чего ожидала от поездки — может быть, думала, что Шон Форрестер вручит ей отпечатанную копию своего рассказа, а потом она сможет просто побродить здесь одна, — но напряжение от общения с ним уже начинало сказываться. Приезд Дональда, возможно, ослабит его, но, может быть, и нет.

Желудок продолжал напоминать о себе, и наконец она встала, подошла к комоду и стала рыться, разыскивая носки. Печка печкой, но на полу ногам было холодно.

Она достала из шкафа халат, натянула его, бросила неуверенный взгляд в зеркало и, решив, что ее взлохмаченной головы и старого махрового халата никто не увидит, тихо вышла из комнаты и сбежала по широкой лестнице вниз.