Добронега

Романовский Владимир Дмитриевич

– При чем тут женщины? – удивился Дир. – У женщин своя иерархия. Они сами по себе.

Хелье решил не оспаривать эту точку зрения.

– А все-таки скажи мне, – попросил Дир. – Как ты в Новгород попал? Я понимаю – Киев. Но какие дела у человека могут быть в Новгороде.

– Тебя я верю, – ответил Хелье. – Знаю, что не выдашь. И поэтому скажу. Сказать?

– Скажи.

– По поручению.

– Не понял.

– У меня было поручение к Ярославу.

– Ну да! От кого?

– Не имею права говорить. А теперь у меня новое поручение.

– К кому?

– К Владимиру.

Дир посмотрел на него

с таким неподдельным уважением, что еще три дня назад Хелье стало бы стыдно.

– Вообще же, – добавил он, мрачно, почти физически ощущая пустоту в душе, – морока вышла с этими поручениями, и деньги пропали по пути, но тут уж ничего не поделаешь. Я не ради денег взял на себя поручения.

– Это-то как раз понятно, – заметил Дир с еще большим уважением и понимающе закивал.

Если понятно, то объяснил бы мне, чего уж там, подумал Хелье.

– А ты бы… не замолвил бы за меня словечко? – спросил Дир, понижая голос. – Как увидишь Владимира? Чтоб меня в дружину взяли без… э… проволочек всяких и интриг?

– Попробую, – равнодушно ответил Хелье. – Обещать ничего не могу.

– Да, конечно, – поспешно уверил его Дир. – Ну, брат Хелье, изумил ты меня. Восхищен я тобою. Мало того, что ты мне жизнь спас … а насчет денег – бери у меня, сколько хочешь! У меня много. В случае чего, пошлю Годрика в Ростов, к отцу, он еще привезет.

Теперь уже Светланка лупила Анхвису веником, явно получая от процесса хвоеволие, а Анхвиса подвывала, «Ой-йой-йой!» но видно было, что и ей приятно.

– Эка бабы оттягиваются, – заметил Дир одобрительно. – Бабам, заметь, много ли надо. Правильно, пусть, устали небось.

Хелье заметил, что, несмотря на худобу, Светланка прекрасно по-женски сложена. Грудь маленькая, но выпуклая. Прекрасная тонкая талия. Пышные ягодицы. Красивые бедра. Изящные щиколотки. Анхвиса в раздетом виде оказалась такой же нескладной, как в одетом. Помимо жира и общей массивности, в ней было слишком много прямых линий. Отсутствовали икры и талия, отсутствовал подъем, плечи широкие, грудь отвислая, шея короткая. Возможно, все это компенсировалось в ней добротой, либо расторопностью, не зря же Дир ее выбрал, предпочтя большому количеству куда более красивых женщин, наличествующих в славянских землях.

В предбаннике в двух бочонках содержалось отвратительное пиво. На гвозде висели простыни, в которые следовало заворачиваться.

Действие второе. Рондо

Глава девятая. Сватовство

У польского князя было жизнерадостное лицо человека, который умеет во всем находить самое главное, а на остальное не обращать внимания. Высок и крепко сбит был сорокавосьмилетний Болеслав, и для деятельного правителя и полководца непростительно красив. Живые серые его глаза сверкали, белоснежные ровные зубы обнажались в обаятельной улыбке, длинные русые волосы эффектной волной падали на плечи, и даже непомерные польские усы под точеным носом нисколько его не портили. Женщины таяли при его появлении, а мужчины, обыкновенно настораживающиеся в присутствии опасного конкурента, прощали Болеславу решительно все. У него была репутация бабника, но мужья совершенно не огорчались, когда он заговаривал с их женами, разве что грозили женам после этих разговоров, мол, ты смотри мне тут.

В

одежде франкского вельможи, дабы не возбуждать лишний раз политические страсти, в сопровождении всего лишь двух своих приближенных, Болеслав прибыл ранней весной в Вышгород, нанес несколько визитов, а затем по укрепленному по римскому способу хувудвагу полетел в Киев. Молодое его сердце отчаянно билось в широкой груди, дыхание захватывало. В небывалом волнении направил он коня по знакомой петляющей улице вверх, на Горку, где возвышался величественной громадой Десятинный Храм. Проехав через Храмовую Площадь с несимметричной группой каменных византийского вида построек и деревянной, но роскошной, школой, где греческие наставники, плохо ориентирующиеся в окружающем мире, учили отвлеченным премудростям бестолковых отпрысков болярских родов, Болеслав со спутниками приблизился к воротам детинца, соскочил с коня, и бросил поводья одному из сопровождающих. Двое стражников у ворот, очень молодые люди с высокой степенью служебного рвения в глазах, подозрительно уставились на Болеслава.

– Поручение? – спросил один из них.

– Ну а как же, – весело отозвался Болеслав. – Поручаю тебе доложить Владимиру, что лично Шарлемань прибыл только что к нему из Вердана, вот с такими усами.

Стражник проигнорировал просьбу и ровным тоном спросил:

– Грамота есть за подписью?

– Не валяй дурака, парень, – сказал Болеслав. – Я Шарлемань. Уж сказано тебе.

– Ничего не могу сделать, – стражник покачал головой. – Без грамоты нельзя.

– Чего нельзя?

– Ничего нельзя.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– А если за деньги?

Стражники нахмурились.

– Это как же? – спросил говоривший ранее.

Болеслав вынул из кармана две золотые монеты с собственным профилем, подкинул их на руке, и нечаянно уронил, после чего он посмотрел задумчиво на небо. Стражники переглянулись и коротко вздохнули. Один побежал в сторону палат, другой посторонился, пропуская Болеслава.

Болеслав быстрым шагом пересек детинец, взбежал на крыльцо и вошел в княжеские палаты, планировку которых он прекрасно помнил. Безошибочно определяя путь, он проследовал по обходному коридору, поднялся на один уровень, и там встретился с давешним стражником.

– Доложил? – спросил Болеслав.

– Да. Князь смеяться изволил. Почему?

– Это он от избытка чувств, – объяснил Болеслав. – Вот тебе еще две сапы.

В светлой малой горнице Владимир пил бодрящий свир с очень знакомым Болеславу долговязым средних лет повесой в богатой одежде. Болеслав без особых усилий вспомнил, кто это такой. А возле скаммеля повесы возвышался аршина на полтора от пола малый лет десяти. Болеслав остановился у притолоки, не входя в помещение.

– Как, говоришь, зовут тебя? – спросил мальчишку Владимир.

– Илларион, – ответил малый.

Владимир покачал головой с таким видом, будто многое ему стало наконец понятно.

– Так объясни мне еще раз, Илларион… Зачем, бишь, ты упросил Алешку… в смысле, Александра… вот этого верзилу, да… чтоб он тебя с собой взял, как пойдет ко мне в палаты?

– Хотел посмотреть, – ответил Илларион серьезно.

– На что?

– На палаты. И на тебя.

Владимир сделал усилие, чтобы не засмеяться. Александр смотрел в потолок и кусал губу. Ноздри его раздулись и напряглись.