Добронега

Романовский Владимир Дмитриевич

– А у Александра есть жена?

– Есть.

Сердце Хелье застучало сильнее.

– Красивая?

– Не очень.

– Добрая?

– Не знаю.

– Умная?

– Нет. Она по-славянски не говорит. По-гречески тоже. Лопочет непонятно, и потом меня по голове треплет.

– А как лопочет?

Не может быть, думал Хелье. Не может быть все так просто.

– Ну так. Как. Доата верис уитлил чайлдин дид. Вроде так.

Хелье прикинул, что может означать фраза, и вдруг понял. Thou art a very sweet little child indeed 6 . Действительно, Матильда никогда не умела ладить с детьми, очень их стеснялась, и пыталась с ними общаться с помощью снисходительных, глупых, ничего не означающих фраз.

6

Ты

в самом деле прелестное дитя.

Вот, в общем, и все – можно идти забирать невесту.

А также можно повременить. Поскольку сперва следует все-таки поговорить с князем, чтобы совесть была чиста. Потом вернуться в дом Авраама и одолжить у Дира некую сумму денег. И только после этого забирать Матильду и ехать с нею – куда? Ну, допустим, в Константинополь. Город старый и развратный, но есть у него одно значительное преимущество перед Киевом, а именно – среди множества константинопольских греков по имени Александр нет ни одного знакомого.

А когда кончатся деньги? И как отдавать долг? Ну, это просто. Нужно найти источник дохода. Например, учить сыновей богатых вельмож искусству правильного свердомахания. Он где-то слышал, что такое в Константинополе бывает, и даже в некотором смысле модно в данный момент.

Хороший план. Значит, сначала – к Владимиру.

Хелье почувствовал прилив дикой, первобытной тоски. Нет уж. Полгода я ее не видел. Владимир подождет. Олоф подождет. Дура Ингегерд подождет. Полдня ничего не решают в любом случае.

– Вот что, Илларион, – сказал он. – Не в службу, а в дружбу. Мне нужно посмотреть, хоть бы издали, на жену этого мерзав… на жену Александра. Ты меня проведи, а я тебе за это дам поиграть свердом.

– Правда? – недоверчиво спросил Илларион.

– А зачем мне врать? Конечно правда. А по пути мы тебе пряник купим.

– Один?

– А сколько ты хочешь? Сколько хочешь, столько и купим.

Илларион был готов вести Хелье хоть на край света, который, как известно, располагается на юго-востоке Индии, то есть очень далеко.

Глава одиннадцатая. Размолвка

Из всех возможных маршрутов Илларион, как большинство людей его возраста, выбирал всегда самые короткие, не задумываясь по недостатку опыта о том, что такие маршруты могут оказаться неудобными для спутников, и спутники могут выразить недовольство. Дважды он и Хелье продирались сквозь какие-то заросли, один раз перемахнули через шаткий и грязный забор, один раз прошли замысловатым дугообразным лазом, в котором пахло гадко и затхло и назначение которого осталось для Хелье неясным. В узком проходе между двумя домами Хелье пришлось выдирать из щели попавшие в нее сленгкаппу и сверд. Неожиданно они оказались на широкой улице, мощеной, как легендарные древнеримские хувудваги, гладким камнем и известкой. Сточная канава вдоль улицы была местами перекрыта сверху настилом. Каштаны вдоль одной из сторон росли на одинаковом друг от друга расстоянии. Дома были каменные. Подобные улицы Хелье видел в Риме, но там они были покрыты пылью веков, гарью набегов, и плесенью, а здесь архитектурное великолепие, по-византийски пестрое, подчеркивалось новизной и ухоженностью построек. Понятия особняк в те времена еще не существовало, но дом, к которому Илларион подвел притихшего вдруг Хелье, являлся явным предшественником будущих богатых особняков городского типа. Тремя месяцами ранее Александр и его жена переехали сюда из церковной пристройки, дабы чувствовать себя свободнее, иметь возможность устраивать приемы, и не стеснять Ипполита.

Илларион, смелеющий по мере того, как робел и все больше томился духом Хелье, подвел порученца к резным дубовым дверям и, взявшись за рукоять сверда своего нового друга, действительно купившего ему целых шесть пряников по пути (лаз вывел их в переулок, прямо к лотку торговца, и Хелье подумалось, что цели у них с проводником разные, и короткий путь короток только в понимании Иллариона и в свете его, илларионовой, цели) стукнул поммелем в дверь несколько раз.

Холоп, пришедший открывать, выглядел молодо и щеголевато. Он улыбнулся Иллариону и с оттенком подозрительности (и даже, показалось Хелье, презрения) оглядел порученца.

– Хозяин ушел, но вернется.

– Мы подождем, – ответил Илларион, отстраняя холопа и таща Хелье за собою за руку.

Обстановка и убранство особняка лишили

Хелье на какое-то время дара речи. В Риме и Венеции он был ребенком, да и не захаживал внутрь богатых домов, а римские церкви, несмотря на роскошь, отличались аскетизмом планировки, и даже изящные мраморные узоры и золотые орнаменты лишь подчеркивали торжественное строгое величие интерьеров, на фоне которого значение собственно богатства казалось ничтожным. Здесь, на Руси, в Киеве, в лучах византийского просвещения, роскошь ослепляла и подавляла тех, кто не находился с нею в ежедневном общении. Вдобавок, роскошь дома Александра сочеталась с превосходным вкусом. Мраморный пол вестибюля, арки, колоннады, золотые светильники, вогнутый свод, мраморные карнизы, бархат, золоченые скаммели – Хелье, в своих глупых, почти нищенских тряпках, со свалявшимися волосами (почему я их не расчесал!), в пропотелой рубахе, в грубых сапогах, с мозолями на руках и ногах, Хелье, не знавший, что дом куплен Александром давеча вместе с интерьером у знакомого византийца, чувствовал себя смешным бедным провинциалом. Что я здесь делаю, подумал он. Обитатели этого дома позовут сейчас холопьев, и те, взяв меня под локти, брезгливо выставят на улицу – и будут правы. Хорла, мне даже не пришло в голову купить чистую новую одежду, я вперся сюда, как какой-то лесной житель, какой-то Эттин ирландский, не подумав, что, быть может, здесь это воспримется, как неуважение к хозяевам – и правильно! Конечно же – неуважение! Кому какое дело, что я кузен какой-то дикой лесной принцессы и доверенный первобытного князька, живущего в срубе, который он именует замком! Кого здесь интересует промозглая крошечная Сигтуна, продуваемая влажным соленым ветром, где даже бродячие актеры бывают только два раза в году! Кому интересны невежественные грубые викинги из Старой Рощи, большинство которых не умеет читать! Кому интересно славное прошлое Скандинавии, фермеры и ремесленники которой четыре века кряду дрожали озерной рябью при мысли, что на них вот-вот нападут их соплеменники – викинги всегда были больше разбойники, чем воины! И кому здесь нужен этот старый торговый путь в Византию, на который те же дикие викинги выходили с одной целью – наловить в лесах как можно больше местного народу, свезти в Константинополь, и продать в рабство? Ковши, они же славяне – не помнят об этом, или стараются не помнить, а коли вспомнят, то сотрут всю Скандинавию с лица земли. Эка домик. Дворец, а не дом – да что дворец! Императорские хоромы. Да ни один скандинавский конунг и мечтать о таком не может – а ведь это всего лишь частный дом на околоокраинной улице!

Илларион куда-то делся, но Хелье не обратил на исчезновение своего проводника внимания. Здесь живет теперь Матильда, думал он. В этом вот доме. Что я за дурак. Что мне ей сказать, что предложить? Какой-нибудь сарай в Хардангер-Фьорде? Ах, да, я же собирался в Константинополь. Давать уроки свердомахания.

Озираясь, он прошел под связывающий две залы аркой. Понятия салон в те времена не было, как и понятия особняк, но именно салонной и оказалась следующая комната. Назвать ее просто гридницей было бы глупо. Пахло чистотой и какими-то фрагранциями.

Наличествовали скаммели, ховлебенки, какие-то стилизованные под упадок Римской Империи лежаки. Три статуи – одна мраморная, две из глины – торчали впереди, чуть слева. На изящном возвышении располагалось то, что в более поздние века назвали бы диваном. А на диване этом сидела, поджав ноги, фолиант в тонких руках с длинными саксонскими пальцами, рыжеватая Матильда.

Помня, что выглядит глупо и жалко, мучаясь, Хелье проследовал к возвышению. Тут еще плохо закрепленная пряжка отказалась вдруг выполнять свои функции и ее пришлось ловить одной рукой, и придерживать сленгкаппу другой, что и привлекло внимание Матильды. Оторвавшись от фолианта, она направила взгляд своих изумрудных глаз на стоящего перед нею Хелье. Она было испугалась, но узнав гостя, тотчас совладала собой.

– Я сейчас, – объяснил Хелье, прилаживая пряжку и оправляя плащ. – Я вот, пришел. Сейчас.

Пряжка выскользнула из пальцев и упала на пол, звякнув. Он нагнулся ее подобрать. Плащ соскользнул с плеч и тоже упал на пол. Тогда Хелье просто сунул пряжку в карман, а плащ, подхватив, перекинул через руку. Рубаха в сальных пятнах, мятая, с дырами, с дирова плеча, подобранная и подвязанная гашником, выглядела так же глупо, как потертый плащ. Только бы не развязался гашник, подумал Хелье. Рубаха опустится до пят, хорла.