Добронега

Романовский Владимир Дмитриевич

Глава восемнадцатая. Самуилова рать

Ближе к полуночи Хелье и Дир завалились спать, Яван и Годрик остались править, а Эржбета задремала, пристроившись у кормы, подтянув колени к подбородку, и обхватив их руками. Ладью покачивало на пологой волне Днепра, мачта поскрипывала, вода шелестела под килем – чем не колыбельная. В три часа пополуночи Яван разбудил Хелье, и тот сменил его у руля. Изменились направление и сила ветра, и Годрик некоторое время, бормоча себе под нос, ворочал парус и делал Хелье знаки – куда

поворачивать руль. Ближе к рассвету, Хелье растолкал Дира и разбудил Явана, и снова уснул. На этот раз уснул и Годрик.

Взошло солнце. Дир высказался по поводу пустоты в животе и томления духа в связи с этим, и предусмотрительный Годрик, порывшись в своем походном мешке, протянул хозяину краюху хлеба, и тут же снова уснул.

Хелье открыл глаза незадолго до полудня, убедился, что никто не спит, потянулся, перегнулся через борт, зачерпнул рукой воды и протер лицо.

– Где мы? – спросил он.

– Дроздецк в двух часах пути, – сообщил Яван.

– Это сколько аржей от Киева?

– Около двухсот.

– Нас там накормят? – вмешался Дир.

– Вряд ли, – сказал Яван. – Дроздецк нынче населен в основном печенегами.

– А где мы будем завтракать? – не унимался Дир.

– Завтракать мы не будем, – ответил Яван.

– Обедать?

– И обедать скорее всего не будем.

– А ужинать? – упавшим голосом спросил Дир.

Яван засмеялся.

– Что ты ржешь, – возмутился Дир. – Я жрать хочу, сил нет.

– Поймай рыбу.

– Чем?

Яван красноречиво посмотрел на него. Дир перевел взгляд на Хелье и понял по выражению лица сигтунца, что он одобряет эту мысль. Диру так хотелось есть, что он не удержался и посмотрел на Эржбету, пересевшую ночью ближе к носу ладьи. Эржбета презрительно пожала плечами.

Не стесняясь присутствием Эржбеты, Хелье отошел к корме и с удовольствием поссал в кильватер. Как управлялись поссать остальные, включая Эржбету, пока он спал, он не знал. Как-то управлялись.

Годрик выволок из-под палубы холщовый мешок, вытащил из него гусли, кои он спас давеча от пожара, и уединился у борта, тихо перебирая струны и даже вроде бы разговаривая с инструментом. Хелье подсел к нему.

– Хозяин твой всегда такой, когда голоден? – спросил он.

– Да. Это не страшно. Скоро будет селение.

– Откуда ты знаешь?

– Слева по ходу дерево с подпаленными ветками. Кто-то не очень умный разводил костер. Значит, где-то здесь люди живут.

Хелье приподнялся и вгляделся.

– Где? Не вижу.

– Впереди, слева.

Хелье вгляделся пристальнее.

– Все равно не вижу.

Годрик не ответил.

– Не знаю, не знаю, – усомнился Дир. – На что мы будем годны, ежели загнемся от голода посередине реки.

– Терпение, друг мой, терпение, – сказал Яван безразличным тоном. – Хелье, у тебя остались в Смоленске знакомые?

– Нет, – ответил Хелье. – Я там был-то только два раза, и лет мне было очень мало.

– Есть в Смоленске добротные дома?

– Есть несколько

всего. Все больше по старинке, каждый строит свой, как умеет.

– А в детинце?

– Не помню. Внутри не был, снаружи, вроде, видно, что одна церква торчит каменная.

– Ага.

Наступил полдень, но на реке было прохладно. Яван всматривался в левый берег. В какой-то момент он подошел к борту, что-то высмотрел, и сказал, —

– Годрик, поворачиваем.

Ладья пошла к берегу. Диру очень хотелось спросить, нет ли там, куда они идут, еды, но он молчал, суеверно боясь спугнуть саму возможность.

Хелье понял, что Годрик не кривил душой, когда говорил о подпаленных ветках. Как он их разглядел с середины реки, да еще только на одном дереве – понять было трудно.

Парус убрали. Дир взялся за весла и стал грести с такой неимоверной силой, что никакого паруса не надо. Ладью загнали в камыши, кладь оставили под палубой. Разувшись (Эржбета не возражала, не обращала на себя, в отличие от большинства женщин в походных ситуациях, особого внимания, и соскользнула с ладьи в воду по бедра сразу вслед за Яваном и Диром), все пятеро путников выбрались на берег и вскоре вышли к небольшому срубу вполне приличного вида. Яван стукнул несколько раз в дверь.

Открыла им крепкая, кряжистая тетка с лицом мясистым и в какой-то мере приветливым, хотя углы рта у нее загибались к низу, что, как правило, не является признаком добродушия.

– А! Яван! – сказала она приветливо. – Заходи, милый. Заходите все. Дай я тебя обниму, соколик. Уж год нас не навещал.

– Здравствуй, тетя Цветана, – поприветствовал ее Яван. – Вот, знакомься, спутники мои.

Каких только людей не увидишь в славянских землях, подумал Годрик, заходя последним и неся гусли.

Не межиха, не печенежка, но и не славянка, да и кряжистая больно, в дело не годится, но, наверное, накормит, подумал Дир.

Далеко бежали болгары от Базиля, подумала Эржбета.

Хм, подумал Хелье.

Славянское наречие, на котором говорила высоким мелодичным голосом кряжистая Цветана, было похоже и на киевский певучий говорок, и на польское мягкое языкошуршание, и даже на новгородский монотон, но Хелье понимал меньше половины слов, и слова эти никак не удавалось связать в подобие смысла. Дир, вроде бы, понимал больше. А с Эржбетой сложно – не поймешь, что она себе думает.

– Что же это у вас девушка в мужском наряде? – спросила Цветана. – Нехорошо.

Эржбета произнесла, не глядя на Цветану, короткую фразу на непонятном языке, и Цветана изменилась лицом и примолкла.

– Хозяюшка, – попросил Дир. – Очень есть хочется.

– Да, да, – рассеянно сказала Цветана. – Это мы мигом. Скоро муж мой вернется, – и вышла в соседнее помещение, где, по-видимому, хранились припасы.

– Что ты ей сказала? – недовольно спросил Дир. – Эка напугала бедную.

– Поставила ее на место, – ответила Эржбета. – Много воли забирают нынче жены изгнанников.