Добрые времена

Евдокимов Дмитрий Валентинович

— Показалось это тебе. Понятно?

Алка мгновенно поняла, что уже не до шуток, и легко согласилась:

— Эту сплетню второкурсницы пустили. Вроде им сама Леночка...

— Прикуси язык. Жениться в обозримом будущем я не собираюсь.

Выходя из аудитории, он натолкнулся на поджидавшую его и откровенно сияющую Леночку. Стараясь не обращать внимание на проплывающих мимо с ехидными улыбочками девчонок, Ромка грубовато спросил:

— Ты — ко мне?

— Сегодня мама

с папой приедут. Можно я им скажу?

— О чем?

— Что мы с тобой поженимся.

Ромка сморщился.

— Вот что. Идем куда-нибудь в пустую аудиторию, здесь не дадут поговорить.

Усадив ее на стол, он заходил нервно из угла в угол и наконец сказал:

— Ты зачем своим трепанула, что мы с тобой встречаемся?

— Так ведь спрашивают. Разве это скроешь, — весело заговорила Леночка и вдруг осеклась, поглядев на Ромкино лицо. — Ром, ты обиделся?

— Знаешь, Леночка, нам не надо больше видеться.

— Почему? — в ее голосе задрожали слезы.

Он почти закрыл глаза, чтобы не видеть боли на ее лице, и рубанул:

— Потому что не выйдет ничего из этого. Не получится у нас.

И выбежал из аудитории. Не раз Леночка пыталась с ним объясниться. Но Ромка старательно избегал встреч и в конце концов на месяц вообще уехал домой, под предлогом написания дипломной работы.

Возвратившись, первую, кого он встретил в институте, была Леночка. Видимо, инстинкт влюбленной привел ее сюда. Она здорово осунулась, как после болезни, глаза ее лихорадочно блестели.

Строго, без улыбочки Леночка взглянула на него и вдруг выпалила:

— Трус!

— Я?!

— Сплетен испугался! Я все знаю. Мне ваша Алка рассказала. Как же, беспорочный Ромочка вдруг женится по расчету. Эх ты!

И она прошла мимо, слегка задев его плечиком. Ромка почувствовал себя оплеванным. Но все нее вздохнул с известным облегчением:

— Скверно, конечно! Хотя хорошо, что все кончилось.

Но однажды он лицом к лицу столкнулся с ее отцом. Элегантный профессор тоже узнал его.

— Рома! Можно вас на минуточку?

Взяв его нежно под руку, отвел в уголок коридора и, пряча глаза, сообщил, что он, конечно, не сторонник ранних браков, тем более что Роман из того же института, однако, любя единственную дочь и видя, как она страдает, не в силах возражать против их союза и готов на первых порах оказать посильную помощь.

Так же пряча глаза, Роман ответил, что вести речь о женитьбе, пожалуй, рановато, что они с Леной слишком мало знают друг друга, а сейчас вообще в ссоре.

Покачав головой, профессор удалился, непривычно сгорбившийся.

Вот какая была история, из которой Ромка сделал вывод, что не любить и быть любимым столь же тяжко,

как и питать неразделенную любовь.

* * *

Наутро перед строем старший лейтенант громко спросил Рожнова, будто забыл:

— Старшина! У кого есть наряды вне очереди?

Рожнов покосился на Родневича. Мимикой он сказал:

«Попался, голубчик! Что теперь делать?»

— Что вы мнетесь, Рожнов? Есть или нет?

— Так точно, есть.

— У кого?

— У Родневича.

— Родневич, два шага вперед. До обеда назначаетесь в помощь дневальным на кухне. В столовую шагом марш.

Только позже ребята догадались, почему наказание оказалось неожиданно легким. Старший лейтенант не имел права давать им наряды вне очереди, пока они не примут присягу. И лишь необыкновенная, по его мнению, дерзость вынудила командира пойти в чисто воспитательных целях на некоторое нарушение устава.

А рота отправилась на следующую безымянную высоту, чтобы научиться дружно ходить в атаку, поражать из учебного гранатомета танки, скрытно, используя подручные средства, переправляться через реку. Последнее занятие, учитывая небывалую жару, продлилось больше всего и напоминало обычное купание.

Усталые, но жизнерадостные, они топали в расположение части. Однако на подходе к столовой их ждало новое испытание. Неожиданно старший лейтенант, и без того стройный, еще более подобрался и певуче крикнул:

— Рота!

Рота перешла на строевой шаг.

— Песню!

Тут только ребята заметили, что на пригорке, недалеко от поворота к столовой, стоит в наполеоновской позе командир полка. Стоит и с нескрываемым любопытством поглядывает на них.

Вот когда они почувствовали острую нехватку запевалы Родневича! Начали препираться, кому начинать, да так громко, что Ванечкин крикнул:

— Отставить! Рота, кругом марш!

Вновь отошли на исходные позиции, повернулись и опять:

— Рота! Песню!

Чувствуя, что возникла угроза остаться без обеда, начали все вместе, но вразнобой:

— «Соловей, соловей, пташечка...»

— Отставить! Кругом марш!

И вот снова они подходят к роковому месту, мысленно внушая незыблемо стоящему полковнику:

— Ну, уйди же ты! Чего пялишься!

— Рота! Песню!

Бессонов бросил взгляд на идущего сбоку Рожнова:

— Боб, выручай!

Да Боб и сам почувствовал всю серьезность момента. Чтобы он остался без обеда?

И он вдруг запел, вернее закричал отчаянным фальцетом, на мотив «Соловей-пташечка», но в фокстротном ритме нечто невообразимое: