Добыча
Шрифт:
Крагмэн смотрит на меня, его глаза излучают веселье, как если бы ответом на мой вопрос было счастье и радость.
— Откуда-то они должны браться… — начинаю я.
— Благой Податель нас не оставляет, — говорит Крагмэн. — Он каждый день подает нам что-то новое, каждый день что-то новое.
— Я не…
— Ах, наконец-то мы пришли! В этой части деревни занимаются пением! — громогласно возвещает Крагмэн, отворачиваясь от меня.
Остальные старейшины не сводят с меня глаз, обжигая едким дружелюбием.
— Эти домики, — говорит Крагмэн, — лучшее, что у меня есть. Здесь мы готовим хор.
Он распахивает дверь, и музыка тут же утихает.
— Старейшина Крагмэн, мы так рады, что вы почтили нас своим визитом, — говорит девушка за пианино. Судя по животу, она как минимум на седьмом месяце.
Крагмэн улыбается:
— Я рассказал нашему гостю, как мы вами гордимся. Надеюсь, вы его не разочаруете.
— Разумеется, нет.
Мы обмениваемся любезностями. Голоса девушек звенят от радости, с их лиц не сходит улыбка.
Так в каждом домике, куда мы заходим: в плотницкой, в столярной, в ткацкой, в мастерских, где девушки учатся вязать спицами и крючком, вышивать гладью и крестиком, плести макраме. Везде нас встречают поклоны и высокопарные любезности. Даже те девушки, которых мы встречаем на улице, улыбаются с тем же натянутым дружелюбием, они демонстрируют сверкающие зубы, глядя в пол. Только младенцы в яслях — где стоят бесконечные ряды детских кроваток, — не участвуют в этих танцах вежливости. Только в их криках и воплях слышится неудовольствие.
Экскурсия заканчивается, когда вокруг темнеет. Мягкое свечение заката, окутавшее горы лиловой пыльцой, уходит с наступлением ночи. Почти все старейшины постепенно нас покинули, направившись в таверну и сославшись на то, что у них встреча. Со мной осталась только пара тех, что помоложе — мрачных и молчаливых. Моргая, включаются фонари.
— Мы отведем тебя в твой дом, — говорят они.
— Туда, где мои друзья?
Они качают головами:
— Нет, там нет свободной комнаты. Нам поручили отвести тебя в другое место. Тебе понравится. Дом недавно построили, совсем новый. Там больше никого нет. Будешь сам по себе.
— Я бы предпочел остаться со своими друзьями. Не понимаю, почему я должен быть один.
— Ну ладно. Ты не один такой. Девушка, как ее там зовут, эту малявку — Сисси — она на ферме.
Я застываю:
— Она не с мальчиками?
— У нее большие ноги. Девушкам с большими ногами запрещено ночевать в городе. Большеногие должны спать на ферме. Так говорится в законах.
— Помянешь черта, — говорит один из старейшин. — Вон она.
Сисси с группой из десяти девушек. Прямо за ней стоит старейшина и рассматривает ее зад с жутковатой сосредоточенностью. Его пухлые руки вываливаются из жилета-безрукавки, как волосатые комки сала.
— Эй, Сисси, — говорю я.
— Эй, — быстро отвечает она, — Джин. — Голос ее звучит печально.
Потом старейшина манит Сисси вперед. Группа идет дальше по мощеной дороге. Я смотрю, как они исчезают во тьме, чтобы появиться в круге света под следующим фонарем. У последнего фонаря Сисси оборачивается посмотреть на меня. Ее лицо маленькое и бледное. Она что-то говорит. Я читаю по ее губам: «Приходи ко мне». Потом она окончательно исчезает в темноте.
18
Во
Мы по кирпичной дорожке скользим к Институту. По обе стороны стоят сотрудники Института. Они выглядят мрачными и не обращают на нас внимания. Они измучены и еле держатся на ногах, как будто долго ждали, пока мы пройдем мимо. Все молчат. Даже ветер, поднимающий в пустыне вихри песка, не издает ни звука. Мы входим в главное здание и ступаем на ковер (прикосновение шелка к моим босым ногам завораживает, кажется, каждая нить гладит мою кожу сама по себе). Охотники молча приветствуют нас. Они свисают с потолка и неспешно почесывают запястья. Их тела слегка покачиваются, как тушки животных на ветру. Их раны, полученные в нашей последней битве, зияют кратерами на бедрах, в грудных клетках и на головах. Алые Губы все еще пронзена гарпуном. Губы у нее ярко-красные, и они шепчут снова и снова: Джин, Джин, Джин.Все это время Пепельный Июнь держит меня за запястье. Ногти у нее длинные и острые, она царапает ими мою кожу. Как будто это все очень смешная, затянувшаяся шутка. Но тушь растекается в углу ее сухих, лишенных всякого выражения глаз.
Она ведет меня вниз по лестнице, мы движемся очень плавно. Ледяной холод усиливается, темнота становится гуще и гуще, пока не превращается в ледяной черный гель. Свадебное платье — ослепительно белое — выглядит, как белое пламя, проваливающееся в черный колодец.
В «Знакомстве» она привязывает меня к шесту, старательно затягивая веревки вокруг моих запястий и лодыжек, хотя очевидно, что этот процесс навевает на нее скуку. Мне не страшно, совсем не страшно. Она проверяет узлы, а затем скользит в сторону, как привидение, и скрывается в люке, ведущем в Яму — ее покои. Крышка люка поднимается, когда Пепельный Июнь подходит к ней. Она исчезает внутри, как джинн, возвращающийся в бутылку. Свет от ее платья меркнет, крышка закрывается, и арена погружается в непроглядную тьму.
Теперь мне становится страшно.
Я стараюсь разорвать путы, и, к моему удивлению, они распадаются, как нити тающего жира. Я пытаюсь найти крышку люка, но я слеп. Я вытягиваю руки вперед, растопырив пальцы.
Пепельный Июнь.
Но потом мой разум затуманивается, я забываю ее имя.
Июньский Пепел.
Нет, нет,думаю я, мотая головой. Пепельский Июнь. Пельский Июль. Иди ко мне, помоги мне.
Я как-то оказываюсь в ее жилище, в Яме. Я понимаю, что нахожусь там, потому что меня окружают влажные стены. Я чувствую себя толстым сухим языком в крошечном рту.