Дочь Гингемы
Шрифт:
– А-а, кажется, я вспоминаю это место… – пробормотала Корина. – Гингема когда-то рассказывала о нем. Ладно, посмотрим…
Немного приободрившись, девушка осторожно прошла по мосту и оказалась во дворе замка. Окна трех мощных башен ощетинились выбитыми стеклами, дубовые двери висели вкривь и вкось. И все же замок был обитаемым! Одно из окон центральной башни светилось, и из него до Корины донесся звук на удивление басистого голоса:
Э-эх! Хотел Людушка убить муху,О-ох, да не хватило у него духу.Э-эх,Корина отворила покосившуюся дверь и вошла в большой зал, освещенный тремя сальными свечами. Ох, до чего же здесь было грязно! На дубовом столе громоздились грязные глиняные тарелки, засохшие хлебные корки и рыбьи кости. Среди всего этого мусора деловито жужжали мухи. Ножки стульев торчали вкривь-вкось и держались, казалось, на одном честном слове. У камина, затянутого густой паутиной, возлежал на диване большой розовощекий человек ростом с двух взрослых Жевунов. Он был толст, неопрятно одет и грязен так, словно не мылся года два. Лицо молодого толстяка было на редкость унылым. Закатив глаза к потолку, он меланхолично бормотал:
У-ух, и за что меня зовут душегубушкой,Ы-ых, а не Людушкой-голубушкой?…– Хотите, я буду звать вас так? – улыбнувшись, сказала Корина. – По-моему, очень несправедливо обижать такого безобидного людоеда.
– Святая правда! – горестно вздохнул Людушка и скосил на гостью круглые рачьи глаза. – Меня нельзя обижать, а надо мной издеваются все, кому не лень: мыши, Жевуны, пауки и даже козы… Рад видеть такую умную и приветливую девушку! Садись, отдохни с дороги… Только не на этот стул, голубушка, у него всего три ножки. И как же зовут такую приятную во всех отношениях гостью?
– Кориной, – ответила девушка, осторожно усаживаясь на самом крепком стуле. – Я иду в деревню Сосенки и заблудилась в лесу. Вы никогда не бывали в этой деревне, Людушка?
– Нигде я не бывал, – еще горестней вздохнул Людушка. – Я такой толстый и неуклюжий, что не могу выйти даже за ворота замка. Хорошо еще, что мой покойный папашка набил подвалы вкусной-превкусной едой, не то я бы давно ноги протянул, честное-пречестное слово.
– И много там еще осталось еды? – спросила Корина и невольно сглотнула. Только сейчас она поняла, как проголодалась.
– Даже не знаю, – пожал плечами Людушка и со стонами, охами и вздохами слез с дивана. – Неделю назад еще кое-что оставалось в самых потаенных уголках да на самых высоких полках. Но сколько всякого люда с той поры здесь побывало, просто ужас! И все идут с мешками да корзинами. Прослышали, Коринушка-голубушка, про мой добрый нрав и стали шалить. Тащат все, что под руки подвернется, да еще надо мной насмехаются. «Глупый ты, Людушка, и притом безобидный, – говорят эти лихие людишки. – Во его папашку, почитай, вся Голубая страна боялась пуще огня, а тебя даже крот лесной и тот обидеть может. Ну как тебя, дубину стоеросовую, после этого не ограбить да не обворовать?» Вот и грабят мой замок, вот и воруют.
– А почему же вы их не прогоните? – с сочувствием спросила Корина. – Вы такой большой и, наверное, сильный…
– Это верно, я сильный, – кивнул Людушка и, с хрустом потянувшись, широко зевнул. – Сильный-пресильный! Только ленивый очень. Мне лишь бы поесть
Девушка кивнула.
– Если можно, хотя бы кусочек сушеного мяса или соленой рыбы…
– Поищем, поищем, – широко улыбнулся Людушка. – Пойду схожу в подвал, поскребу по сусекам, может, что-нибудь да найду.
– Вот и хорошо! – обрадовалась Корина. – А я пока приберу на столе.
Кряхтя и жалуясь на тяжелую жизнь, молодой людоед поплелся в угол зала и спустился по лестнице в подвал. А Корина засучила рукава платья и взялась за дело. На камине лежал кем-то забытый мешок – он годился в качестве тряпки. Девушка нашла во дворе помятое медное ведро и набрала в колодце воды. Стол не убирали, наверное, несколько месяцев, но девушка привыкла за время своих странствий к самой тяжелой домашней работе. Ей даже в голову не пришло использовать волшебные заклинания, – да и зачем, когда есть тряпка и вода?
Минут через десять Людушка вернулся, держа поднос, закрытый довольно чистым полотенцем. Хозяин замка надел синий фартук, а на шею повязал видавшую виды салфетку. Ухмыляясь, он негромко напевал себе под нос:
Хороши Жевуны в стране нашейИ особенно с рисовой кашей.– О-о, как замечательно ты прибрала мой стол! – просиял Людушка. – У меня даже аппетит разыгрался, честное-пречестное слово! Садись, Коринушка, сейчас мы кушать будем. Очень полезно кушать на ночь, ха-ха!
Девушка села на стул, не сводя взгляда с подноса. Ей показалось, что оттуда доносится запах жареных пирожков.
Людушка шумно уселся за стол, поправил салфетку на груди и облизнулся.
– У-ух, до чего я проголодался! Жаль, забыл вымыть руки перед едой. Надеюсь, ты простишь меня, Коринушка?
– Прощу, прощу, – нетерпеливо ответила девушка. – Но что мы будем есть?
Людушка с широкой улыбкой сдернул полотенце с подноса. Разочарованная Корина увидела пустое глиняное блюдо, два остро отточенных ножа и большую серебряную вилку.
– Не знаю уж, что будешь кушать ты, дорогуша, – добродушно прогудел Людушка, – а я буду есть тебя. Обожаю, понимаешь, ужинать простаками да простушками! Они весьма полезны для нашего людоедского желудка.
– Что-о? – возмущенно воскликнула Корина, вскакивая на ноги.
Вернее, она попыталась вскочить, да не тут-то было. Из спинки стула немедленно выдвинулись два металлических захвата и плотно обхватили девушку за туловище, так что она даже вскрикнула от боли.
– Жмет? – заботливо спросил Людушка. – Уж прости, Коринушка, ошибся я малость. Надо было усадить тебя на соседнем стуле – там захваты размером побольше. Да ничего, не беспокойся, мучиться тебе недолго осталось. Я сегодня оч-чень даже голоден и зол, честное-пречестное слово! А все почему? Целых два дня ни один глупец ко мне не захаживал. Раньше было не в пример лучше! Когда я был еще мальчиком-побегайчиком и кушал Жевунов только из баловства, они ходили ко мне в замок целыми стаями. Одним не давало покоя богатство моего папашки, другие хотели поглядеть на знаменитый замок да на меня. Всех я принимал как дорогих гостей, а затем кушал их и облизывался. Видишь, какой я стал упитанный да цветущий?