Дочь хранителя тайны
Шрифт:
Священник помолчал, в кронах деревьев зашуршал ветер. Каролина взяла себя в руки, вытерла глаза носовым платком, коротко тряхнула головой. Потом развернулась и пошла к машине. На личике безмятежно спавшей Фебы играл солнечный луч.
Итак, всякий конец – это начало. Очень скоро Каролина свернула за угол возле гранитной мастерской с рядами могильных памятников и направилась к выезду из Лексингтона. Не странно ли: скопище надгробий у самых, можно сказать, ворот города. Разве не дурной знак? Впрочем, теперь-то ей все равно. У развилки на трассе она выбрала северное направление, на Цинциннати и Питтсбург, вдоль реки Огайо,
Каролина ехала быстро, бесшабашно; сердце переполнял восторг, яркий, как этот весенний день. Дурные знамения больше ничего не значили. Ребенок, которого она везла с собой, по мнению общества, умер, и она, Каролина Джил, тоже стремительно исчезала с лица земли. Она буквально чувствовала, как становится все легче и легче, а скоро и сама машина словно бы воспарила над безмятежными просторами Южного Огайо. Весь тот солнечный день Каролина ехала на северо-восток и твердо верила в свое будущее. А почему нет? Раз самое плохое с ними уже случилось, то конечно же, конечно худшее уже позади.
1965
Февраль 1965
Босиком, с трудом удерживая равновесие на стуле, Нора цепляла к бронзовой люстре в гостиной розовые бумажные ленточки. Гирлянды из розовых, фиолетовых бумажных сердечек уже свисали над столом, плясали по свадебному сервизу, по его густо-красным розам и золотым каемкам, по кружевной скатерти и льняным салфеткам. Тихо гудела печь. Обрезки папиросной бумаги взлетали вверх, шуршали по ее юбке и с мягким шелестом падали обратно на пол.
Ее сын, одиннадцати месяцев от роду, сидел в углу, рядом со старой виноградной корзинкой, приспособленной под его деревянные кубики. Он только-только начал ходить и весь день с восторгом топал по новому дому в своих первых ботиночках. Что ни комната – то новое приключение! Пол бросал гвоздики в заслонку печи – они так здорово звякали! Он таскал по кухне мешок с костной мукой, оставляя за собой узкий белый след. А сейчас круглыми глазами в упоении следил за бумажными ленточками, яркими и неуловимыми, как бабочки, – вот бы поймать! Поднял круглую попку, держась за стул и перебирая неустойчивыми ножками, ухватил-таки розовую ленточку, дернул. Люстра качнулась. Малыш потерял равновесие, с размаху сел на пол и расплакался, ошеломленный.
– Ах ты моя заинька! – Спрыгнув со стула, Нора подхватила сына на руки. – Ну-ну, ничего, сейчас все пройдет, – приговаривала она, гладя его мягкие темные волосы.
За окном мелькнул и исчез свет фар, хлопнула дверца машины. Тут же зазвонил телефон. Нора с Полом на руках прошла в кухню и сняла трубку в тот самый момент, когда в дверь постучали.
– Алло? – Она прижала губы к гладкому, чуть влажному лобику Пола, одновременно пытаясь разглядеть, кто это к ним приехал, – Бри должна была появиться только через час.
– Миссис Генри?
Звонила медсестра из нового кабинета Дэвида – месяц назад его приняли в штат больницы. Нора ее никогда не видела, но по голосу, теплому и звучному, ей представлялась женщина немолодая, крепкая, с высоким начесом. Каролина Джил, которая держала Нору за руку во время раздирающих схваток, та, чей внимательный взгляд и голубые глаза неразрывно связались для Норы
– Миссис Генри, это Шарон Смит. Доктор Генри на срочном вызове, и главное, не поверите, позвонили ровно в тот миг, когда он уже уходил домой. На Лизтаун-роуд жуткая авария. Подростки за рулем, ну, вы представляете. Травмы серьезные. Доктор Гёнри просил вам сообщить. Он будет дома, как только закончит оперировать.
– А сколько это займет? – спросила Нора. В воздухе витали запахи жареной свинины и тушеной капусты с картошкой – любимого блюда Дэвида.
– Неизвестно. Говорят, ребята страшно покалечены. Между нами, дорогая, это не на один час.
Нора кивнула, прислушиваясь к звукам в доме. Открылась и закрылась входная дверь, затем шаги, знакомые, легкие, в холле, гостиной, столовой: Бри приехала за племянником, чтобы Нора и Дэвид смогли провести вечер вдвоем накануне Дня святого Валентина, своей годовщины.
Идея Норы, ее сюрприз, подарок Дэвиду.
– Спасибо, что позвонили, – сказала она медсестре и повесила трубку.
Бри появилась на кухне, принеся с собой запах дождя. Сапоги, видневшиеся из-под длинного плаща, доходили ей до колен, а стройные бедра были едва прикрыты юбкой – что называется, короче некуда. В серебряных серьгах с бирюзой плясали искорки света. Бри, в данный момент администратор на местной радиостанции, примчалась прямо с работы, а ее сумка едва не лопалась от книг и тетрадей: Бри еще и училась.
– Ух ты! – Поставив сумку на шкафчик, Бри протянула руки к Полу. – Потрясающе, сестричка! Уму непостижимо, как за такое короткое время ты преобразила весь дом!
– Надо же чем-то заниматься, – отозвалась Нора.
Долгие недели она отпаривала старые обои, потом красила стены. Они с Дэвидом решиись продать дом, рассчитывая, что переезд, как и его новая работа, поможет уйти от прошлого. Нора, больше всего на свете мечтавшая забыть о своей потере, целиком отдалась обустройству дома. Увы, ремонт отвлекал меньше, чем хотелось бы, и в душе по-прежнему часто, как язычок пламени в тлеющих углях, вспыхивало осознание своей утраты. Только за последний месяц она дважды приглашала няньку для Пола и убегала из дома, от недокрашенных рам и рулонов с обоями, и гнала машину по узким деревенским дорогам к частному кладбищу, где за чугунными воротами, среди низких, иногда очень старых, почти ушедших в землю надгробий покоилась ее дочь. На скромном, из розового гранита, памятнике Фебы были высечены имя и одна-единственная дата. Нора вставала коленями на колючую мерзлую траву из своего сна. Резкий зимний ветер жестоко трепал ее волосы. Она цепенела от горя, тоска вгрызалась в грудь так, что не хватало сил плакать.
И все же домой она возвращалась, лишь проведя на унылом кладбище несколько часов.
Пол заливался смехом, пытаясь ухватить волосы своей тетушки.
– Твоя мамуля – это что-то! – сообщила ему Бри. – Такую домохозяйку еще поискать. Ой, нет, солнце мое, только не сережки! – Она отвела ручонку Пола.
– Домохозяйка? – вскипела Нора. – В каком смысле?
– Да ни в каком. – Бри корчила рожицы Полу и сейчас удивленно подняла глаза. – Бога ради, Нора, не кипятись.
– Домохозяйка? – снова повторила та. – Я старалась, чтобы в нашу годовщину дома было красиво. Что здесь плохого?