Дочь Каннибала
Шрифт:
– Но почему ты сам не взял эти двести миллионов? Зачем нужна была вся эта история с сейфом?
– А чтобы казалось достовернее, – сказал Гарсия. – Это моя идея. Великолепная, правда?
– А попытка ограбления?
– Тоже моя идея, – не смог удержаться от хвастовства инспектор. – Это избавило бы нас от проблем. Ведь передача выкупа – дело сложное, всегда могут схватить за руку. Кроме того, в таком случае казалось бы вполне естественным, что твой муж не объявился. То есть, если получилось бы, что на выкуп денег нет, то террористы вполне могли бы разделаться с заложником.
–
– C'est la vie, как говорят лягушатники, – веселился Гарсия. – Такова жизнь, детка. Вот и ему пришлось отрезать палец, а ведь он этого совсем даже не хотел. А куда денешься?
– И зачем? – с бешенством спросил Рамон. – Зачем это надо было? Раз теперь вся игра открылась, зачем нужно было резать мне палец, ты, кусок дерьма?
– Да как ты можешь? Это же был мастерский штрих. И не жалуйся, за твой мизинчик тебе неплохо заплатили.
– Как это заплатили? – удивилась я.
– Ну… – Рамона бросило в краску. – В общем… Заплатили не за палец, то есть не только за палец, а за то, чтобы я «спалился»… а те, что наверху, вышли сухими из воды. За это мне дали еще… м-м-м… еще двести миллионов. Поэтому я и… поэтому я и улыбался, когда… когда ты сказала про деньги, которые…
Продолжать он не мог, потому что разразился неудержимым хохотом, от которого весь содрогался. При этом он колотил себя кулаком по бедру. Я с ужасом смотрела на него.
– Прости… Ха, ха, ха… Ой, прости… – сказал он под конец, утирая слезы и переводя дыхание после приступа хохота. – Это нервы.
Ну что ж, больше говорить было не о чем. Мы прожили вместе десять лет, я знала про него массу интимных вещей, знала, как он пахнет после ночи, проведенной в жару и испарине, но говорить нам было абсолютно не о чем. До сих пор Рамон был частью меня, теперь эта часть умерла. Как обрезок ногтя. Отмершая органическая ткань. Я поняла, что все закончено, и не испытывала ни малейшего желания упрекать его или сводить счеты. Я хотела только одного – уйти отсюда, забыть о нем и никогда больше его не видеть. Последнее было проще всего, потому что Рамон со своими сообщниками должен был в ближайшие часы скрыться в неизвестном направлении.
– Я ухожу, – с внезапным ощущением удушья сказала я, направляясь к выходу.
– Но, Лусия… – проговорил Рамон умоляющим тоном.
– Ни слова больше. Больше не говори ни слова. Я не хочу тебя видеть. Исчезни.
Гарсия вложил мне в руки большой конверт, заклеенный скотчем.
– Возьми, дорогуша. Это подарок тебе. Здесь масса интереснейших документов. Покажи их судье. Если эта сучка действительно так умна, то с помощью этих бумажек она ущучит еще не одного подозреваемого. Назовем это руководством к действию.
Я оттолкнула Гарсию, рывком открыла дверь и выскочила из комнаты. По ту сторону двери меня ждали Феликс и Адриан, которые метались, словно два леопарда в клетке. Я посмотрела на них. В руках я все еще держала коричневый конверт, а сердце мое сжималось от тоски. Кожа Рамона. Плоть немало пожившего мужчины, мускулы, поистрепавшиеся от жизни… Меня волновала эта тронутая временем
– Всему конец, – сказала я.
И мне стало легче. Какая-то часть меня умерла.
Я постоянно врала. Я написала сотни страниц этой книги и врала на них не реже, чем в жизни. Например, относительно своих профессиональных возможностей. Поначалу я сказала, что могу зарабатывать на жизнь своими текстами, а это уже давно неправда. Последние десять лет сказки про курочку-недурочку продаются все хуже и хуже, тиражи уже почти сравнялись с «Официальным правительственным бюллетенем». Потерпеть неудачу в чем-то, что заведомо обречено на неудачу, это неудача в квадрате: я делала то, что считала гнусностью и глупостью, и к тому же делала это плохо.
Закат карьеры детской писательницы сильно подорвал мой дух; вместо того чтобы искать новые способы зарабатывать, я все больше переходила на содержание Рамона. И со временем превратилась в иждивенку, это я-то, всегда ненавидевшая роль патриархальной жены. Жизнь складывалась так, что мы все больше отдалялись друг от друга, и жалкие искры гордости, которые еще тлели во мне, совсем потухли; я настолько утратила уверенность в себе, что боялась заговорить даже с кассиром в своем банке. И в конце концов настал день, которого я больше всего боялась. Помните, я рассказывала, как ходила к издателю за авансом? Так вот, все было совсем не так, как я описала. Совсем наоборот: когда я попросила денег вперед, Эмилио закашлялся, поперхнулся и взял сигарету. Это показалось мне дурным предзнаменованием – ведь в пепельнице перед ним уже дымилась одна сигарета.
– М-м… Мне очень жаль, Лусия, но я не могу.
– Не можешь дать мне аванс под следующую книжку? У вас, наверное, плохо идут дела? – попыталась я помочь ему и себе.
– Да нет, дело не в этом… Я не могу дать тебе аванс, Лусия, потому что показатели продаж твоих последних книг… м-м-м… не слишком обнадеживают, скажем так. Я имею в виду, что нам до сих пор не удалось вернуть затраты, которые мы понесли на твоих последних пяти книжках, и теперь уже наверняка не вернем их, так как непроданные экземпляры мы пускаем под нож.
– Зачем? Разве не глупо уничтожать такие красивые книжки? Подождите немного, я уверена, все выправится, это последствия экономического кризиса…
– Не строй иллюзий, Лусия. «Курочка-недурочка» не идет. Возможно, это великолепные сказки, не спорю, но детям они не интересны. Мы пускаем под нож остатки тиражей, потому что не можем продать их, а за склад надо платить, и немало. Лусия, ты не представляешь, как я сожалею и как трудно мне говорить все это. Но с «Курочкой-недурочкой» мы покончили. Я не могу дать тебе аванс, потому что гонораров больше не будет. Твои книги мы больше не берем.