Дочь кардинала
Шрифт:
– Ты не боишься, что она может свидетельствовать против нас? – Я никогда не подниму вопроса о нашем браке. Теперь он может думать, что я, как и раньше, доверяю ему абсолютно. Мне все равно, и я не могу этого изменить.
В ответ он лишь пожимает плечами.
– Мы – король и королева Англии. Существуют законы, которые запрещают на нас клеветать. Она об этом знает.
– И ты не боишься, что она попытается вернуть свои земли?
И он снова улыбается:
– Я король Англии, и едва ли ей удастся выиграть против меня дело. И даже если у нее получится вернуть хотя бы часть своих имений, я переживу это.
Я киваю. В любом случае мне некому их передавать по наследству.
– Я просто хотел убедиться в том, что ты не будешь возражать против того, что ее освободят. Есть ли у тебя какие-то соображения относительно того, где она должна будет жить?
Я пожимаю плечами. Той зимой в Миддлеме их было четверо: Маргарита, ее брат Тедди, мой сын Эдуард и она, моя мать, их бабушка. Как это возможно, чтобы смерть забрала ее внука, но не ее саму?
– Я потеряла сына, – говорю я. – Какое мне теперь дело до матери?
Он отворачивается от меня, чтобы я не могла видеть выражение боли на его лице.
– Я знаю, – говорит он. – Пути Господни неисповедимы.
Он встает и протягивает мне руку. Я тоже поднимаюсь и расправляю шелк своего красивого платья.
– Какой красивый цвет, – замечает он, впервые обратив на него внимание. – У тебя не осталось больше такого шелка?
– Кажется, осталось, – отвечаю я с удивлением. – Кажется, его привезли целый сверток, из Франции. А что, ты хочешь заказать из него куртку?
– Он бы очень пошел нашей племяннице, Елизавете, – легко бросает он.
– Что?
Он улыбается, глядя в мое изумленное лицо.
– Он удачно оттенит цвет ее волос, ты не находишь?
– Ты хочешь, чтобы мы с ней носили платья из одного материала?
– Время от времени, если ты согласишься, что этот цвет идет и ей тоже.
Издевательский смысл сказанного вытряхивает меня из летаргии.
– Что ты о себе думаешь?! Если ты будешь одевать ее в те же шелка, что и меня, то весь двор сочтет, что она твоя любовница. Да они будут говорить даже хуже. Они назовут ее твоей шлюхой, а тебя – развратником.
Он кивает, совершенно не тронутый моими словами:
– Именно так.
– Ты что, этого и добиваешься? Ты хочешь опозорить себя, опозорить ее и обесчестить меня?
Он берет меня за руку:
– Анна, моя дорогая Анна. Мы теперь король и королева и должны отложить в сторону все свои частные предубеждения. Мы должны помнить, что за нами постоянно наблюдают и что все наши поступки приобретают значение в умах людей, которые о них узнают. Мы должны устроить представление.
– Я не понимаю, – говорю я. – Какое представление? Что мы должны им показать?
– Разве наша племянница не считается помолвленной?
– Да, с Генрихом Тюдором. Ты же не хуже меня знаешь, что он публично объявил об этом на прошлое Рождество.
– Тогда в этой ситуации кто будет глупцом, если девушка будет известна всему миру как моя любовница?
И тут я постепенно начинаю понимать.
– Ах да, он, конечно.
– Соответственно глупцами будут и все те люди, которые решат поддержать никому не известного валлийца, рожденного у Маргариты Бофорт, потому что это он объявил о своей помолвке с принцессой Елизаветой, возлюбленной дочерью одного из величайших королей Англии. Подумай снова. Они скажут, что, выступая за Тюдора,
– Но найдутся люди, которые скажут, что девушка немногим лучше шлюхи. Она будет опозорена.
Он снова пожимает плечами:
– Люди то же самое говорили и про ее мать. Мы сами выпустили постановление, в котором это же сказано о ее матери. Да и вообще я бы никогда не подумал, что это тебя обеспокоит.
Он прав, это меня не беспокоит. Меня ничто не беспокоит. Во всяком случае, уж точно не унижение дочери Риверс.
Угроза, исходящая от Генриха Тюдора, поглощает умы всех придворных. Он всего лишь юнец и король, менее ревностно относящийся к устойчивости своего положения на троне, чем Йорк. Он просто не обратил внимания на его далекие притязания на корону Англии по линии его матери. Но на троне сидит Йорк, и Ричард знает, что Тюдор планирует вторжение, ищет поддержки у Бретани, у герцога, который так долго защищал его, и обращается с призывами к Франции, старинному, непримиримому врагу Англии.
Его мать, Маргарита Бофорт, некогда бывшая моей подругой, теперь не выходит из своего деревенского дома, где ее собственный муж по указанию Ричарда стал ее тюремщиком, а его невеста, Елизавета Йоркская, теперь практически первая леди двора и каждый вечер танцует на балах во дворце, который был домом ее детства, и ее запястья увешаны золотыми браслетами, а волосы убраны золотой сеткой. Кажется, что подарки ей приносят каждое утро, когда мы сидим в комнатах, окна которых выходят на скованную серым льдом реку. Каждое утро в двери стучится паж и приносит что-нибудь для девушки, которую теперь все зовут не иначе как принцесса Елизавета, будто и не было этого закона, принятого в парламенте, по распоряжению которого ее должны были называть по имени первого мужа ее матери. Она хихикает, когда открывает подарок, потом бросает быстрый виноватый взгляд на меня. Подарки всегда приходят без записки, но мы все знаем, кто шлет ей эти маленькие бесценные знаки внимания. Я еще помню, как в прошлом году на Рождество в течение всех двенадцати дней празднеств Ричард дарил мне подарки каждый день, только сейчас я вспоминаю об этом с безразличием. Украшения и драгоценности меня больше не интересуют.
Рождество стало вершиной ее радости. В прошлом году она была обесчещенной особой, предметом нашего снисхождения. Ее признали незаконнорожденной и сделали невестой изменника, но в этом году ей удалось подняться наверх, и она качалась на волнах своих достижений, как буек на неспокойных водах. Теперь мы ходим на примерки платьев вместе, словно мы мать и дочь или сестры. Мы стоим в главной комнате гардеробной, пока на нас примеряют шелка, меха и золотые ткани, и я, глядя в огромное посеребренное зеркало передо мной, вижу свое усталое лицо и теряющие цвет волосы в тканях того же цвета, что и у улыбающейся юной красотки рядом со мной. Она моложе меня на десять лет, и, когда мы одеваемся в одни и те же цвета, это становится печально очевидно.