Дочь кузнеца
Шрифт:
– Как тебя зовут?
Девочка продолжала разглядывать мужчин, не произнося ни слова. Мирослав подождал минуту, потом оглянулся к старшине.
– Она что немая? Язык должна понимать. Почему она молчит?
– Она все время молчит, - пожал плечами тот и нахмурился: кажется, он начинал понимать, что с данью, которую он привез князю, могут быть проблемы.
– Она может говорить. Я слышал. Она произнесла всего пару слов, когда мы ее забирали из деревни. А так все время молчит, сколько ее ни спрашивай!
Мирослав еще раз
– Значит, ты так и будешь молчать?
– казалось, Занила не слышит его. Советник князя кивнул головой, словно отмечая ход собственных мыслей.
– Скрытная, хитрая и упрямая. Хорошую же дань, Булан, ты привез своему князю!
– он усмехнулся, скорее искренне веселясь над незадачей своего старого товарища, чем отчитывая его, но старшина опустил голову, чувствуя себя виноватым.
– Ладно тебе!
– Мирослав, подбадривая, так хлопнул его по плечу, что далеко не хилый дружинник покачнулся.
– Надеюсь, она хотя бы послушная?
– Да!
– поспешил заверить его старшина.
– Очень послушная и очень тихая!
– Тихая, это да! Ни единого звука!
– советник князя весело рассмеялся и направился прочь от телег, предоставив сбежавшимся холопам разгружать княжескую дань под присмотром суетливого плешивого писца. Он был искренне рад, что наконец-то из похода вернулся последний отряд. И даже странная рабыня не могла испортить ему настроение: мягкие пушистые шкурки, янтарный густой мед, тюки с шерстью, связки жирной вяленой рыбы, редкий речной жемчуг - кладовая князя и так будет ломиться от всех этих богатств!
– Отведите ее в клеть и не забудьте покормить!
– крикнул он, обернувшись, старшине, оставшемуся стоять возле телег, озадаченно почесывая бороду.
Все дружинники из отряда уже разошлись, увели своих лошадей в конюшню, только старшина еще какое-то время стоял посреди двора, наблюдая, бережно ли холопы разбирают княжескую дань, не пропускает ли чего внимательный писец, но вскоре и он ушел. Занила внимательно наблюдала за всем, что происходит вокруг. Какое-то время назад один из холопов согнал ее с телеги: она мешала ему выгружать тяжелые тюки с пушистыми шкурками, и теперь она просто стояла недалеко от телеги. Никто не говорил ей, что она должна делать, куда идти, на нее просто не обращали внимания. Впрочем, к этому Занила уже начала привыкать, наверное, ей даже это нравилось. Вот только была уже глубокая ночь. В походе дружинники в это время уже всегда устраивали привал, готовили сытную жирную похлебку, не забывая налить миску и маленькой рабыне, а после выставляли сторожей и укладывались спать. И теперь Занила хотела есть. Вблизи от ярко пылающих факелов, воткнутых в землю вокруг телег, было не холодно, но она уже устала стоять возле колеса, в животе глухо урчало, а глаза помаленьку закрывались сами - собой. Поэтому, когда щуплый лысоватый писец остановился возле нее, Занила даже обрадовалась.
Писец был уже не молод, под сдвинутой на затылок шапкой были видны глубокие залысины, да и русая бородка казалась какой-то облезлой, торчащей в разные стороны. Светлые глаза, привыкшие щуриться, разбирая или выводя хитрые буквы, сверху вниз посмотрели на Занилу. Посмотрели изучающее, но как-то равнодушно. Мужчина поднял к груди деревянную дощечку, натертую воском, на которой тщательно подсчитывал привезенную дань, и длинным металлическим писалом стал что-то старательно на ней выводить, очевидно, записывая и эту княжескую дань. Потом еще раз, уже мельком, взглянул на девочку, словно убеждаясь в правильности сделанных выводов, и кивнул ей
– Иди за мной!
Он бережно прижал драгоценную дощечку к груди, развернулся и стремительно пошел прочь от телег, которые холопы уже торопились укатить под навес. Занила пошла за ним или, точнее, почти побежала. От долгого стояния на одном месте ее ноги совсем замерзли и онемели и теперь не хотели слушаться ее, а мужчина шел вперед размашистым шагом, ничуть не заботясь, поспевает ли за ним маленькая рабыня. Они пересекли двор, вошли под навес, слабо освещенный дымным факелом, и остановились перед деревянной дверью. Писец приподнял засов и толкнул ее. Внутри оказалась крошечная клеть с устланным соломой полом. Ни мебели, даже самой убогой, ни какого-либо источника света. Занила в нерешительности остановилась на пороге.
– Заходи!
– приказал писец.
– Здесь проведешь ночь.
Разумеется, кому придет в голову заботиться о комфорте для какой-то рабыни? Странно, правда, что ее не отвели к остальным рабам, обитавшим на княжеском дворе. Эта мысль, мелькнувшая в голове Занилы, скорее обрадовала ее. Она еще раз заглянула в клеть: в лисьей шубе она здесь не замерзнет, только бы поесть принесли, и шагнула внутрь. Тяжелая дверь мгновенно закрылась за ней, только чуть не стукнув ее по спине, и засов опустился на свое место. Занила осталась одна в полной темноте, только спустя некоторое время, когда ее глаза немного привыкли, она смогла разглядеть слабую полоску света, пробивавшуюся из-под двери. Она завернулась плотнее в свою шубу и опустилась на солому в углу клети.
Впрочем, ждать ей пришлось недолго: довольно скоро раздались шаги, остановившиеся возле ее двери. Чьи-то руки подняли засов, и в открытую дверь полился показавшийся теперь нестерпимо ярким свет чадящего факела. На пороге стоял мальчишка-холоп лет семи-восьми, а может быть, такой же раб, как и она. Он был худым, одетым в какие-то обноски явно не его размера, но глаза, ярко блестевшие на чумазой круглой мордочке, внимательно уставились на странную обитательницу клети, о которой старшие приятели, посылая его сюда, уже успели рассказать страшных сказок. Грязные ручонки прижимали к груди миску с дымящимся варевом, накрытую ломтем серого хлеба, и деревянную ложку. Занила мгновенно догадалась, что это посланный ей ужин, и ее желудок, уже начавший было затихать, смирившись со своей участью, вновь голодно заурчал. Она поднялась на ноги и протянула руки к миске:
– Дай!
Глаза мальчишки округлились: ему же говорили, что рабыня все время молчит! Он с такой силой отпихнул от себя миску в руки Занилы, что чуть не расплескал ее содержимое, мгновенно выскочил за дверь, захлопнул за собой дверь и опустил засов, словно Занила собиралась гнаться за ним. Она осторожно опустилась на солому, крепко сжимая в руках горячую миску, откусила большой кусок грубого кисловатого хлеба и принялась есть в полной темноте. Главное: не вспоминать, чем ее кормила мама!
Остаток ночи Занила провела в одиночестве, к ней никто больше не приходил. Она и сама не заметила, как уснула, свернувшись клубочком на соломе, которую сгребла в один угол. Но долго спать ей не дали. Она проснулась от звука шагов, резко села на своей убогой лежанке, разглядывая луч яркого солнечного света, пробивавшийся из-под двери. К ее двери шел не вчерашний мальчонка: шаги явно принадлежа взрослому мужчине. Он остановился напротив ее двери, закрыв собой лучик света, скрипнул поднимаемый засов и дверь распахнулась. Занила зажмурилась от яркого света.