Дочь маркиза
Шрифт:
Вдруг Жак услышал крик, белое пятно промелькнуло во мраке, раздался глухой всплеск, и все стихло.
Жак бросился вплавь против течения наперерез тонущей; к несчастью, ночь была темной: казалось, река катит не воду, а чернила.
Сколько Жак ни всматривался во тьму, все напрасно: ничего не было видно, но по расходящимся кругам он понял, что Ева недалеко.
Жаку нужно было перевести дух.
Он вынырнул из воды и увидел, как в трех шагах от него на воде кружится что-то белое. Он набрал в легкие побольше воздуха и снова погрузился в воду.
На этот
Он схватил Еву за волосы, плывшие по воде, с силой оттолкнулся ногами и вынырнул вместе с ней; открыв глаза, он увидел звезды.
Ева была без чувств, она не помогала и не мешала ему, тело ее было совершенно безжизненным.
Здесь была быстрина, и их отнесло течением шагов на тридцать от моста. Жак Мере надеялся, что если будет плыть наискосок, то течение поможет ему быстрее добраться до берега, как вдруг услышал крик:
— Эй, пловец!
Жак оглянулся и увидел, что к нему приближается лодка. Он плыл и держал Еву над водой. Лодка, которую несло течение, подплыла к нему почти вплотную.
Он уцепился за борт и приподнял Еву, а незнакомец втащил ее в лодку и уложил на дно, устроив ей высокое изголовье.
Потом он помог взобраться Жаку.
Жак заметил, что в лодке нет весел, есть только черпак, чтобы выливать воду.
Этим черпаком незнакомец стал грести и таким образом подплыл к тому месту, где оказались утопающая и ее спаситель.
Лодочник этот был не кто иной, как кучер, который привез Еву на мост; увидев, что произошло, он спустился на берег, прыгнул в лодку, отвязал цепь, но не найдя весел, из предосторожности унесенные хозяином, схватил черпак и стал грести им как кормовым веслом.
Продолжая ловко орудовать черпаком, он через одну или две минуты пристал к берегу.
Лодку вытащили на песок; мужчины вынесли Еву — она по-прежнему была без чувств — и положили ее на берег.
Дойдя до моста, возница нашел свой фиакр и подъехал на набережную, туда, где начинаются арки моста; Жак донес Еву на руках до откоса, передал ее вознице, потом сам взобрался по откосу на набережную, снова взял Еву на руки и отнес ее в фиакр.
Кучер, как и в первый раз, спросил, куда ехать. Жак назвал адрес гостиницы, и кучер пустил лошадь крупной рысью.
У дверей гостиницы он остановился, Жак опустил руку в карман, чтобы вынуть деньги и расплатиться; но, заметив движение Жака, кучер остановил его и сказал:
— Не надо, барышня мне заплатила, да еще как щедро!
И он медленно поехал в сторону улицы Ришелье.
Жак с Евой на руках взбежал по лестнице и увидел, что дверь в его комнату распахнута настежь: он не закрыл ее, когда бросился из дому.
Он положил молодую женщину на кровать и заметил, что Ева не дышит: кровь отхлынула в правую половину сердца и не поступает в легкие.
Первым делом Жак положил Еву наклонно, затем ножом распорол на ней платье сверху донизу, чтобы оно не стесняло тело, повернул ее на правый бок, слегка
Потом, чтобы согреть ее — ведь вода в реке была ледяная, — он велел горничной поставить кресло поближе к камину и повесить на его спинку шерстяное одеяло. Пока одеяло грелось, он разорвал остальную одежду, стеснявшую безжизненное тело утопленницы.
Укрыв Еву теплым одеялом, Жак сразу перешел к более действенному средству — к искусственному дыханию.
Он начал с того, что стал надавливать рукой попеременно на грудь и на живот, чтобы восстановить дыхание.
Ева не подавала признаков жизни, но изо рта ее брызнула струйка воды — она успела ею наглотаться.
Это было уже немало.
Жак приготовил инструменты. Он решил: если Ева не придет в себя и дыхание не восстановится, надрезать трахею — в ту эпоху на подобные операции еще никто не отваживался, но он дал себе клятву при необходимости сделать ее.
Он приложил ухо к сердцу Евы и услышал, что оно бьется; он стал надавливать ей на грудь и живот все сильнее и сильнее, и изо рта Евы вытекла еще часть воды.
Тогда он пошел на крайнюю меру, к которой дотоле не решался прибегнуть. В ту эпоху, когда Шоссье еще не изобрел гортанную трубку, применялось легочное вдувание, то есть вводили воздух ртом прямо в рот утопленнику, чтобы оттуда он шел в легкие.
Жак Мере приблизил свои губы к губам Евы, потом, поскольку он не хотел вдувать отработанный, то есть наполненный углекислотой, воздух, вдохнул ртом как можно больше свежего воздуха и, зажав ей ноздри, сделал три вдувания — понемногу, с перерывами, чтобы вернуть легким гибкость.
Ева слабо шевельнулась; она постепенно приходила в чувство: своим дыханием Жак вернул ей жизнь.
Способ лечения, примененный доктором, в сочетании с высшим доказательством любви, которое явила ему Ева — ведь она хотела умереть лишь оттого, что он ее отверг, — повлияли на самого доктора; нервное напряжение, которое так долго не отпускало его и делало беспощадным, понемногу утихло; его сжавшееся сердце расслабилось, размякло и, так сказать, омылось слезами.
Он набрал в рот ложечку мелиссовой воды и, снова прижавшись губами к губам Евы, по капле влил ей в рот лекарство; она поперхнулась и слегка кашлянула. Этот кашель означал возвращение к жизни. Теперь надо было поскорее удалить из организма оставшуюся воду.
Жак наклонил голову Евы. Вода полилась на ковер.
Тогда Жак возобновил вдувание, и мы не беремся утверждать, что на сей раз врачебная наука не была предлогом для чувственных желаний влюбленного.
Вдруг Жак почувствовал, как губы Евы теплеют под его губами. Он хотел отстраниться, но молодая женщина обвила его шею руками, и те самые губы, которые, казалось, погружаются в смерть, на самом деле возвращаясь к жизни, прошептали: