Дочь маркиза
Шрифт:
Ах, если бы ты знал, сколько слез я пролила! Сколько ночей провела без сна! Сколько раз взывала я к тебе, чтобы ты восстал из мертвых!
Она снова упала на колени и стала целовать ноги Жака:
— Если бы ты все это знал, ты простил бы меня! Жак отстранился.
— Нет, — продолжала Ева, — ты не простил бы. Я и не прошу тебя об этом, я не заслужила такой милости! Но ты можешь медленно свести меня в могилу своими упреками; покончив с собой, я умру слишком быстро и не искуплю свою вину, понимаешь? Говори мне, что ты меня
— Гражданин Баррас сказал, что у вас собственный дом, сударыня; куда вас отвезти?
— У меня нет своего дома, у меня нет ничего своего. Ты нашел меня в крестьянской хижине, на охапке соломы; брось меня снова на солому, где ты меня впервые увидел. О Сципион, мой бедный пес, если бы ты был здесь, ты не отвернулся бы от меня!
Жак опустил глаза и пристально посмотрел на Еву: взгляд его был страшен. Молодая женщина валялась у него в ногах, как кающаяся Магдалина в ногах у Иисуса.
Но Иисус был выше человеческих страстей, он был Бог и умел прощать, меж тем как Жак был человек и обладал неискоренимой гордыней.
Он сказал правду. Он предпочел бы увидеть свою возлюбленную мертвой, нежели встретить ее живущей столь недостойно. Он с наслаждением целовал бы землю на ее могиле, но он содрогался при одной только мысли о том, что губы Евы могут коснуться его лица или руки.
— Я жду, — поторопил он ее.
Она, словно очнувшись, подняла голову и посмотрела на него с тоской.
— Что? Чего вы ждете? — переспросила она. — Я не понимаю.
— Я жду, чтобы вы сказали мне, где вы живете, и я прикажу отвезти вас домой.
Она встала на одно колено и, возвращаясь разом к скорби и к жизни, произнесла:
— Я же сказала тебе, что нигде не живу; я сказала тебе, что не прошу ни о чем, кроме гроба, ни о чем, кроме того, чтобы меня похоронили вместе с другими неприкаянными, в общей могиле, как всех самоубийц; или дай мне соломенную подстилку, чтобы я могла жить у твоих ног на хлебе и воде и умереть от голода, не сводя с тебя глаз; того пса, того злосчастного бешеного пса, который кусал людей, — ты не дал его убить, ты взял его с собой, ты позволил ему любить тебя; получается, я для тебя хуже собаки!
Жак ничего не ответил, но попытался высвободиться. Ева почувствовала, как он ее отталкивает.
— Пусть будет так, — сказала она, отходя от него. — Раз я тебе так противна, ты свободен. Но ты не можешь мне помешать следовать за тобой, не правда ли? Ну что ж! Клянусь тебе соломенной подстилкой, на которой ты меня нашел и которую я безуспешно у тебя прошу, клянусь тебе, что, раз у меня нет оружия, я брошусь под колеса первой же встреченной кареты, которую увижу на улице.
— Постойте, — спохватился Жак, — я совсем забыл, ведь у меня есть для вас письмо от вашего отца.
И он протянул ей руку.
Но по его голосу Ева поняла, что он не простил ее. Жаком
— Нет, — сказала она, качая головой, — я не хочу злоупотреблять вашей добротой. Идите первым, а я пойду за вами.
Жак Мере пошел вперед, Ева пошла следом, прижимая платок к глазам.
Жак подозвал фиакр и указал молодой женщине на раскрытую дверцу.
< image l:href="#"/>Ева села в фиакр.
— Спрашиваю вас в последний раз, вы не хотите мне назвать ваш адрес? — сказал Жак.
Из груди Евы вырвался горестный возглас, она хотела выскочить из кареты. Жак остановил ее.
— Ах, я думала, вы больше не будете мучить меня, — произнесла она с упреком.
— Площадь Карусель, гостиница «Нант»! — крикнул он вознице.
Он сел на переднее сиденье, фиакр покачнулся и покатил в указанном направлении.
Ева сползла с подушек, на которых сидела, и, упав на колени, стала целовать ноги Жака.
В этой смиренной позе она простояла всю дорогу, впрочем короткую, от площади Лувуа до площади Карусель, где остановился фиакр.
VI. ПИСЬМО ГОСПОДИНА ДЕ ШАЗЛЕ
Жак Мере был философом, но в любви нет места философии.
Так уж устроено сердце мужчины. Когда любимая женщина причиняет ему страдания, то, чем больше он ее любит, тем больше страданий причиняет ей в ответ; в ее мучениях он находит горькую и неизбывную усладу.
Жак Мере пришел бы в отчаяние, если бы Ева назвала свой адрес.
Что бы он сделал, что бы с ним сталось, если бы ее не было рядом и он не мог бы впиться в ее сердце железными когтями ревности?
Он бродил бы всю ночь как безумный по улицам Парижа.
Кому он рассказал бы о снедающей его ярости?
Все друзья, которых он любил, мертвы; все головы, которые помнили его дружеский поцелуй, упали с плеч.
Дантон мертв; Камилл Демулен мертв; Верньо мертв.
Не оставалось никого, вплоть до палача Сансона, чей сын укрыл его и помог бежать; не осталось никого, вплоть до славного роялиста, который не смог вынести того, что ему предстояло казнить короля, и умер от горя.
Жак Мере уехал за океан, в Америку. Он следил за событиями, которые происходили во Франции; он знал, что Марат был заколот в ванне; он знал, что Дантон, Камилл Демулен, Фабр д'Эглантин, Эро де Сешель сложили головы на плахе; он знал о падении Робеспьера 9 термидора; он знал об успехах реакции; он знал, что депутаты, объявленные, как и он, вне закона, возвращались и занимали свое место на скамьях Конвента. Наконец, он знал, что 13 вандемьера был создан новый образ правления; тогда, не имея никакой уверенности в собственной безопасности, он решил плыть во Францию, влекомый желанием увидеться с Евой.