Дочь обмана
Шрифт:
— Пойдем в студию, — сказала я, с ужасом думая, что, может быть, и она разрушена.
К своему огромному облегчению я увидела, что дом уцелел.
Я поднялась по лестнице, постучала в дверь. Никто не открывал. Я подошла к двери напротив. К счастью, Ларс Петерсон был дома.
— Ноэль! — воскликнул он, — Мари-Кристин!
— Мы приехали, как только смогли, — сказала я. — Что случилось? Наш дом разрушен. Где Жерар?
Раньше я никогда не видела его серьезным. Казалось это другой человек.
— Проходите, — сказал он. Он провел нас в свою студию.
— Жерар
— Ларс, — сказала я, — скажите мне, пожалуйста.
— С ним было бы все в порядке, если бы тогда он остался здесь.
Я молча в упор смотрела на него.
— В Париже тогда нигде не было безопасного места. Это просто невезенье.
— Что? — заикаясь проговорила я. — Где?
— Он был в доме своего дяди. Он беспокоился о матери и дяде, хотел, чтобы они каким-нибудь образом вернулись в имение. Но это было невозможно. Да и где во Франции можно было найти хоть какое-то безопасное место? Война — это ужасно. Она все разрушает. Была такая прекрасная жизнь… и тут император ссорится с Бисмарком. Какое нам всем до него дело? — гневно закончил он.
— Расскажите мне о Жераре.
— Он был там. И больше не вернулся. Дом был разрушен.
— Он мертв? — прошептала я. Ларс отвел глаза.
— Когда его не было два дня, я пошел туда. Я узнал — все, кто были в доме — погибли. Их было девять человек.
— Жерар, Робер, Анжель, все слуги… Нет, это невозможно!
— Это происходило повсюду. Гибли целыми семьями — война…
Я повернулась к Мари-Кристин. Она смотрела на меня непонимающими глазами. «Эта девочка потеряла семью» — подумала я.
— Вам нужно ехать обратно, — сказал Ларс. — Здесь нельзя оставаться. Сейчас все спокойно, но Париж — это не то место, где можно жить.
Я плохо помню обратную дорогу в Мезон Гриз. Кучер, приехавший, чтобы отвезти нас обратно, был безмерно счастлив — он нашел свою дочь с семьей, все они благополучно пережили артиллерийский обстрел Парижа. Но когда он узнал о случившемся, его радость сменилась ужасом.
Что же касается меня, я думала только об одном — мне больше никогда не увидеть Жерара, моих добрых друзей Робера и Анжель — все они ушли навсегда.
Я испытывала горькое разочарование своей жестокой судьбой, наносившей мне один удар за другим. Детство мое было наполнено смехом и радостью, но как скоро мне пришлось встретиться лицом к лицу с трагедией — и не однажды, но трижды. Судьба отнимала у меня всех, кого я любила.
Я почувствовала отчаянное одиночество, но, вспомнив о Мари-Кристин, упрекнула себя. Она лишилась семьи. Она осталась одна в мире, о котором знала так мало.
Некоторым образом она стала моим спасением и, думаю, я была тем же для нее. Мы были нужны друг другу.
— Ты ведь никогда меня не оставишь, правда? Мы всегда будем вместе? — спросила она.
— Мы будем вместе, если ты этого захочешь, — ответила я.
— Я хочу этого, — сказала Мари-Кристин. — Я всегда буду этого хотеть.
И потянулись недели.
Шел март, когда в Бордо было ратифицировано мирное
Франция бурлила. В апреле произошло восстание коммунаров в Париже, и прежде, чем его удалось подавить в мае, городу был нанесен серьезный урон.
Потом постепенно жизнь стала налаживаться.
Мы слышали, что имение с домом унаследовал двоюродный брат Робера. Оно не могло перейти к Мари-Кристин, потону что старинный закон — Салическая правда — который до сих пор действовал в отношении знатных семей, запрещал передачу наследства по женской линии.
Тем не менее в финансовом отношении дела Мари-Кристин обстояли не так уж плохо. Робер завещал мне некоторую сумму денег и лондонский дом, который он с самого начала намеревался передать мне.
Однажды к нам заехал Ларе Петерсон. Он сильно изменился, в нем уже не было прежней бьющей ключом энергии и жизнерадостности, он стал серьезнее.
Ларе объявил нам, что уезжает на родину. Париж потерял для него свое очарование. Он уже совсем не тот беззаботный город, прибежище художников. Нет, хватит с него Парижа, здесь слишком много печальных воспоминаний, чтобы можно было оставаться.
Я сказала ему, что скоро уезжаю с Мари-Кристин, Мезон Гриз переходит в собственность кузена Робера, а мой прежний дом по завещанию возвращается мне.
— Кто мог предположить, что все так получится? — говорил Ларе. — Жерар, дорогой мой старина Жерар. Знаете, ведь я любил его.
Он печально покачал головой. Я подумала, что он, возможно, испытывает чувство вины и раскаяния, вспоминая, что пытался увести у Жерара его жену.
Мы с Мари-Кристин проводили грустным взгляд ом его удаляющуюся коляску.
Через несколько дней в Мезон Гриз прибыл новый наследник. Он был очень любезен и не скрывал восторга по поводу того, что дом столь неожиданным образом стал его собственностью.
Я объяснила ему, что в ближайшее время мы уезжаем в Лондон, на что он милостиво ответил, что нам незачем торопиться.
Он переночевал в замке и уехал на следующее утро.
— Что ж, все решено за нас, — сказала я Мари-Кристин. — Интересно, понравится ли тебе Лондон?
— Он мне понравится, если мы там будем вместе, — ответила Мари-Кристин. — Но там будет по-другому?
— Да, по-другому.
Я подумала о тех, кто ждет нас в этом доме, доме воспоминаний. Я представила маму в ее комнате: вот она прилегла на кровати, и ее великолепные волосы рассыпались по подушке, вот устраивает разнос Долли… Но больше всего меня преследовало кошмарное видение — мама, лежащая на полу, мертвая.