Дочь партизана
Шрифт:
– Вряд ли моя дочь влюблялась в меня. Наверное, со мной что-то не так.
– Тебе не удалось побыть партизаном, – сказала я.
Его было жалко. Вообще-то он очень ранимый, а я его разыгрывала и даже мучила немного, потешалась над ним, правда, не зло. Подавшись вперед, я выпустила струю дыма.
– Знаешь, отец был моим первым мужчиной.
Крис растерялся. Глаза его округлились. Он был потрясен, но я улыбалась, и это сбивало с толку.
– Сочувствую тебе, – наконец сказал Крис. – Всей душой сочувствую.
– Почему?
– Но ведь это ужасно! Родной отец так с тобой поступил. Невообразимо… кошмар…
– Смешной
– Все равно… такое сотворить с собственной дочерью…
Я забавлялась. Выдохнула дым и загасила окурок. Подошла к Крису, присела перед ним на корточки. Крис дернулся, в глазах его полыхнули испуг и восторг. Небось решил, я хочу кое-что ему сделать.
Я поманила его к себе, придвинулась к его уху. От щеки его пахнуло лосьоном «Олд спайс». Хотелось быть обворожительной, хотелось ошеломить. Я хихикнула и прошептала:
– Он не виноват. Бедняжка не Роза. Бедняжка папа. Я сама. Затащила его в постель и соблазнила.
И отстранилась, чтобы увидеть его лицо.
5. Девушка из Белграда
Я узнал, что Роза родилась в поселке под Белградом. Неподалеку течет Дунай, и совсем рядом гора Авала, где высится огромный памятник Неизвестному Солдату. Там суровый климат, и местные жители мечтают о Далматинском побережье, как, вероятно, американцы-северяне – о Калифорнии. А по другую сторону Динарских гор почти что Италия – край вина, олив, фиг, душистых кустарников и алеппских сосен. Позже, еще до распада Югославии, я не раз бывал в тех местах. Эдакое паломничество.
Летом в окрестностях Белграда задыхаешься от жары. Дорожный гудрон превращается в клейкое месиво, листья на деревьях жухнут, луга тлеют, над всяким плоским пятачком дрожит марево. Ох, какое блаженство очутиться в каменной прохладе древней крепости Калемегдан. В безудержные грозы повсюду грохочут водяные потоки – пропеченная земля не впитывает влагу, а тающие альпийские льды способствуют наводнениям. Талая вода поднимается из-под земли и переполняет озера даже в районах, избежавших дождя. Приходится беспрестанно рыть ирригационные каналы – чтоб орошали поля и вдобавок защищали от потопа.
В грозу Розин отец впадал в буйство, потому что гром напоминал ему артобстрел. Взопревшие Роза и мать затихали в наэлектризованном воздухе спальни, а отец с воплями выскакивал под проливной дождь и, потрясая кулаком, из двустволки палил в небо.
– Наверное, было страшно, – сказал я.
– Да нет, он же мой папа.
Однажды Розина мать попыталась загнать мужа домой, и в толкотне он нечаянно заехал прикладом ей в скулу, наградив жутким багровым синяком. Потом мать уже не мешала ему беситься под ливнем. На другой день отец подарил ей кольцо, а Розе куклу. «Я пытаюсь сдержаться, но не всегда получается», – сказал он, чуть не плача. Нижняя губа его дрожала, глаза влажно блестели.
Не представляю своего отца в слезах. Британские папаши не плачут на глазах своих детей.
«Что бы ни было, помни, принцесса: твой отец смельчак, который побывал в аду и все-таки вернулся», – сказала Розина мать.
Летом народ мечтал о ледяных ветрах, прилетавших из Венгрии, а зимой, когда этот венгерский ветер надвое распиливал занесенную снегом округу, все жаждали летнего зноя. Лишь весной и осенью люди не чувствовали себя заложниками
Однако в тех краях все до единого заложники истории, она всех пленяет и мучит, лишает разума и человечности, взамен одаривая героической твердолобостью.
6. Гэбист
Отец мой был партизаном, а потом стал гэбистом.
Вот что я сказала. Мне нравилось ошеломлять Криса новыми байками. Он аж остолбенел, услышав, что я переспала с отцом и ничуть не переживаю. Я держала его в напряжении – тянула время, сначала рассказывала всякие другие истории о своем папане.
По правде, я к Крису очень привязалась. Он незаметно вошел в мою жизнь и дарил радость; каждый день я прихорашивалась и обдумывала истории – вдруг после объезда доктора Патела и прочих он заглянет ко мне. Если не сразу вывалить все подробности кровосмесительного греха, думала я, придет за продолжением. А уж как все выложу, придется рассказывать об остальном.
Ну вот, я сказала, что отец воевал в партизанах, а потом стал гэбистом. В то время тайная полиция называлась УГБ. В 1966 году выяснилось, что даже резиденция Тито нашпигована «жучками», и наш лидер понял, отчего проваливались его планы. Он провел реорганизацию, от которой система уже не оправилась, хотя после войны именно она помогла ему сохранить власть и уберегла страну от распада.
Отец работал как проклятый, поскольку на свободе разгуливали сотни военных преступников, а еще до черта тех, кого к ним приравнивали: хорватские усташи-фашисты, сербские четники-монархисты и косовские албанцы, которые всем были поперек горла и ни с кем не хотели знаться. Вначале отец собирал улики против командира четников Михайловича, потом участвовал в суде над хорватским архиепископом Степинацем – этот подавлял сербское православие, и его заклеймили «Ватиканской марионеткой».
Десять послевоенных лет Тито насаждал жесткую партийную дисциплину, не допускавшую никакой самодеятельности. Шла борьба с идеологическими врагами. Теперь, когда коммунизм сгинул, чудно вспоминать всех этих классовых врагов – реваншистов, рецидивистов, либералов, реакционеров и бесчисленных изменников. Особую нелюбовь отец питал к буржуям, и потому всякая досадная мелочь, вроде отвалившегося колеса тачки или заглохшего мотора любимой машины, объявлялась происками буржуазии. Выпендреж, конечно.
– Отец ни в чем не сомневался, – усмехнулась я.
– Похоже, ты в него, – сказал Крис.
Да, я самоуверенная. Верю в добро и зло, отличаю одно от другого, но знаю, что иногда творишь зло во имя добра. Крис тоньше меня. Прям видно, как ему неймется сказать, что жизнь гораздо сложнее, но он сдерживается, ибо англичанину негоже никого поучать, а поучать женщину еще и опасно: не дай бог, откусит яйца.
Я уж давно поняла, что он мечтает со мной переспать, но еще не решила, как поступить. Он напортачил, когда принял меня за девку и попытался снять, а я напортачила, заявив, что стою пятьсот фунтов. К тому же он женат, у него дочь. Не то чтобы меня это сильно тревожило. Со временем, сказал он, жена превращается в сестру или врага, и я знаю, что это правда. Так говорили все женатые мужики. Шутка природы, которая почти всех мужчин сотворила из пламени, а почти всех женщин – из праха. Крис говорит, в жилах его супруги течет снятое молоко.