Дочь поэта
Шрифт:
Как же описать мой тогдашний трепет? Выпуклость и очарование каждой детали: старая финская дача с гостеприимно приоткрытой (для меня!) калиткой. Я застыла, не решаясь зайти: в раствор была видна залитая живым теплым светом веранда. Время замедлилось: за охристыми и карминными ромбовидными стеклами плавали будущие герои романа моей жизни. Ныне уже совсем не метафорический утопленник, Двинский тогда без конца перемещался меж разделочным столом и плитой. Он же явно солировал в беседе, слов было не разобрать – одно низкое гудение и иногда утробное уханье: о, этот его теплый смех! – никогда мне больше тебя не услышать. Остальные вклинивались редкими
– А вот и твоя гостья! – Алекс раздавила окурок в пепельнице на крыльце. Сунула руки в карманы рваных джинсов и улыбнулась одними губами. – Едва белеет в ночи, как привидение.
Двинский развернулся от духовки, сощурился, вглядываясь в глухую тень сада.
– Ника? Ну что же вы как не родная! Не стесняйтесь нашего кагала, заходите!
И я зашла. Зашла, как с тьмы входят в свет. Из холода – в тепло. А зайдя, встала, неловко выставив перед собой бутылку, предполагая, что ее возьмет светловолосый мужчина.
– Алексей, – кратко представился он, но не только не забрал у меня вино, но даже не помог снять куртку. Я неловко выбралась из нее сама, передав бутылку Алекс. А тут уж подоспел и сам хозяин дома в потешном фартуке с вышитым огромным лобстером, похлопал по плечу, клюнул, коснувшись своей по-старчески мягкой щекой (я на секунду прикрыла глаза), поцелуем, легонько ткнул в спину.
– Садитесь уже, да садитесь!
Белые цветы в вазе оказались черемухой. Скатерть – льняной в нежной мережке. Посуда – тоже белоснежной. Так в моем доме могли бы накрыть стол исключительно к большому празднику. Впрочем, сегодня для меня и был большой праздник. Только никто об этом не подозревал.
– Знакомьтесь, – гудел тем временем Двинский. – Моя младшая дочь, Саша. Старшая – Анна.
Аня, в отличие от Алекс, мне ласково улыбнулась.
– Приятно познакомиться.
Я улыбнулась в ответ. Напротив висело круглое, как линза, старинное зеркало, отражавшее мою, столь схожую с лицом хозяина дома, густобровую физиономию. Я была испугана – мне казалось, еще секунда – и все уставятся на меня в ошеломлении. Всё поймут и выгонят обратно, в прежнюю жизнь. Но никто не ахнул, не побледнел, не переглянулся недоверчиво с соседом. Вместо этого Анна пододвинула ко мне салат – «Попробуйте, легкий, с лососем». Алексей налил белого вина. Алекс положила рядом с тарелкой льняную салфетку.
Валя чуть порозовела:
– Ой! Это я забыла, когда накрывала на стол.
Алекс недобро сверкнула на мачеху подведенными русалочьими глазами.
Двинский же снисходительно похлопал жену по плечу.
– Вы, Ника, ее простите. Там, откуда приехала моя девочка, рот вытирают рукавом, – ухнул привычным смехом. – Так, кстати, даже аппетитнее.
Он налил себе вина, пригубил. Одобрительно кивнул, поцокал языком:
– Отлично, отлично. И с цветом угадали – под рыбку.
Вино было холодным, я пила его как воду, большими глотками. Мне требовался серьезный процент алкоголя в крови. Алекс тоже отпила одним махом половину. И тут же, взглянув почему-то
– Ну что ж, за официальное знакомство! Мы с Никой впервые выпиваем вместе и, дай бог, еще много, много раз повторим!
Алекс хмыкнула:
– Да уж. В нашей семье принято избегать повторов только в творчестве.
– Не скажи. – Двинский с явным удовольствием намазал свежайший хлеб маслом, незаметно положил мне кусочек на тарелку. Я вспыхнула от удовольствия. – Хорошие поэты пытаются сделать себе и судьбу «не как у всех». Биографию с большой буквы Б.
– Ну у тебя-то так не вышло. – Алекс лениво подцепила кусочек рыбы из салата. – Разводы, женитьба на молоденькой – это разве не клише?
Я испуганно взглянула на молодую жену. Будто не замечая подколок, она теперь жадно, даже как-то неопрятно ела.
Двинский театрально вздохнул, склонился ко мне с заговорщицким видом.
– Обжора, пьяница, бабник! Вот как меня воспринимают собственные дети! Слава богу, пришел человек, увидевший во мне поэта.
– Папе нравится играть в недолюбленного гения, – повернулась ко мне Анна. – Вы не обращайте внимания. Еще салата?
– Да уж, Ника, нет пророка не то что в своем Отечестве! В собственном доме, понимаете, играю третьесортную роль!
– Вы присутствуете при центральной оперной партии – забытый собственной семьей старик. Буквально Король Лир. – Анна мягко улыбнулась, похлопав по руке отца.
– Эх, как отвратительна старость. – Двинский шмыгнул носом и вновь, разливая вино, обошел бокал юной супруги.
– Ничего, – хмыкнула Алекс. – К поэту не прилипнет – очистительный эффект искусства.
Я попыталась улыбнуться.
– Хватит смущать гостью. – Анна начала убирать тарелки. – У нас, Ника, такая пикировка каждый день.
– А еду вам, прорвы неблагодарные, кто готовит? Папочка!
И он, подмигнув мне, отодвинул стул, подошел к плите, где на маленьком огне что-то тушилось с начала ужина, и, напевая нечто оперное, влил туда сливок; еще поколдовал со специями – я завороженно следила за его руками: вынул большими щипцами пасту, па-па-пам, бросил ее почти небрежно в соус, припорошил пармезаном, опылил свежим перцем, обжегшись о сковородку, ойкнул, схватившись за мясистое ухо: «Твоя ж Евтерпа!» И вот наконец торжественно водрузил блюдо посреди стола:
– Быстро, крошки мои, налетаем!
И все, как птенцы, и правда потянулись за своей порцией окутанных густым томатно-сливочным соусом спагетти, от которых исходил явственный запах счастья, в ореоле чеснока, базилика, вяленых сицилийских помидоров… И на веранде стало вдруг по-тропически тепло, запотели, отдаляя промозглые сумерки, стекла.
О, как они мне нравились в тот вечер, как я смеялась вместе со всеми, как внезапно оказалась пустой уже третья бутылка вина. Как я почувствовала себя вдруг не зрителем, но полноценным участником этого семейного спектакля. Будто наблюдала за инвариантом своей судьбы, будто всю жизнь нежилась в этой теплой ванне из любви и ласковых подколок. Где-то там, за пределами сцены, остались бедные, политые яйцом макароны моего детства, безвоздушное пространство пришедшей в запустение квартиры. Я оставила его без боя. Двинский весь ужин сидел рядом, без конца подкладывал еды, подливал вина, пока Анна со смехом не остановила его: