Дочь поэта
Шрифт:
Прогулка минут в сорок, по любой погоде, и вот уже я тяну на себя массивную дубовую дверь факультета. Плавный изгиб главной лестницы, ее широкие пологие ступени, арочный туннель второго этажа… Я прохожу вглубь и открываю еще одну дверь – много легче, – уже секретариата. Кивнув секретарше, беру свое свежее расписание.
– У тебя новый студент, – говорит она невнятно, одновременно пытаясь вбить пальцем блеск в округлившиеся губы.
– Что за студент? – стараюсь я быть вежливой – потому что когда мне это было интересно?
– Перевелся с Урала. Там шел на красный диплом. Ну здесь-то ему крылья пообломают… – она удовлетворенно
– Ясно. – Я сую расписание в свой раздутый портфель.
Услышала ли я что-нибудь из этого объяснения? Наверное, да, потому что, когда получасом позже из-за спин студентов раздался глубокий бас, сразу поняла – новенький. С Урала.
– Пьяница, влюбленный в истеричку.
– Простите? – Я попыталась разглядеть обладателя бархатного голоса за плечами немногих присутствующих на моем факультативе – Русский романтизм. Поэзия первой половины XIX века.
– Сумрак, уныние и тоска. Вот что такое ваш Баратынский.
Я сузила глаза.
– Не угодно ли встать и представиться?
Иногда меня правда заносит.
– Да пожалуйста. – Он поднялся, и я с трудом сдержала улыбку.
Бас-профундо принадлежал хлюпику. Узенькому, пытающемуся казаться внушительнее в сером пиджаке, надетом поверх клетчатой рубахи. Не юноша, а недоразумение. Слишком большая голова, острые скулы, бесцветные глаза, скошенный подбородок – смотри-ка, генетическая отбраковка поднимает голос на потомственного аристократа и любимца муз.
– Вячеслав Серый.
Серый, очевидно, творческий псевдоним. Я постаралась остаться серьезной. В конце концов, каждый из нас вынужден жить с теми картами, что раздала судьба.
– Вам не по вкусу Баратынский, Вячеслав?
– Да не очень.
Он явно интересничал. Новенький, пытается привлечь к себе внимание, вот и ведет себя как школьник. Сколько ему? Чуть постарше всех остальных: несмотря на цыплячий вид, кожа под глазами собралась в складки. Я пожала плечами.
– Думаю, Евгений Абрамович обойдется без вашего расположения. – Я вежливо улыбнулась, завершая нелюбопытный мне диалог, перевела взгляд на остальных. – К следующему занятию будьте добры сделать разбор «Запустения». С Бродского не списывать. Критика вполне уместна и приветствуется…
Упомянув Бродского и возможность списать, я чрезвычайно возбудила своих подопечных. По крайней мере, они прочитают разбор Иосифа Александровича. Увы. Я не педагог. Я просто манипулятор. Впрочем, как выяснилось, это весьма близкие понятия.
Уралец вновь обнаружил себя на набережной, уже с другой стороны Невы.
– Вы на Невский? Я тоже. – Вблизи он казался еще старше. Кроме того, выяснилось, что он калека – каждый шаг сопровождался нервным подскоком и легким подволакиванием ноги. Смотреть на это было комично и неловко одновременно.
– Вам стоит дождаться троллейбуса. Здесь ходят семерка и десятка…
– Нет. Я люблю пешком. – Он продолжал подскакивать и подволакивать ножку рядом. – Кроме того, такая красота! Вы-то, наверное, уже привыкли?
– Да, – ответила я.
– Ко всему привыкаешь. – Он заглянул мне в глаза. – Простите за банальность.
– К банальностям тоже. – Я вздохнула. Поменяла руку, в которой держала портфель.
– Хотите, помогу? – шарк, шарк. Шаркающий кузнечик.
– Нет. – Я встала посреди тротуара.
Пешеходы обтекали нашу странную
Неторопливо оглядела серую немаркую куртку с множеством карманов, армейские шнурованные ботинки.
– Вы хотели у меня что-то спросить?
– Нет. – Он пожал худенькими плечиками. – Просто хотел проводить. Нельзя?
– Нельзя. Запрещено правилами университета.
– Плевать на их правила. – Голос у парня действительно потрясающий. Еще бы слушать его с закрытыми глазами.
– Вам – может быть. – Я вежливо улыбнулась. – А я могу лишиться работы.
– Да бросьте! Вы не похожи на трусиху. – Видно, что-то все-таки отразилось на моем лице. – Мы ж пока просто гуляем.
Пока? Брови мои поползли вверх, остатки улыбки испарились.
– Простите, запамятовала – как вас зовут?
– Вячеслав Се…
– Серый, да. Так вот, Слава. Гулять будете со своими одногруппницами. А мне после факультатива можно сдавать работы или задавать вопросы по теме. Ясно?
– Ясно. – Он продолжал смотреть мне в глаза, будто ждал продолжения.
– Это все. Жду вас в следующую среду.
И, развернувшись, я пошла вперед так быстро, как только можно идти, не переходя на бег, но при этом понимая, что подволакивающему ножку кузнечику догнать меня уже без шансов.
– Почему он? – донеслось до меня. Я чуть притормозила. Обернулась. Он продолжал стоять на горбике моста через Мойку.
– Вы же по Баратынскому ваяете кандидатскую, верно?
На нас стали оглядываться прохожие.
– Он же скучный! – крикнул кузнечик. – Зачем он вам сдался?
На несколько секунд меня замкнуло – он стоял на том месте, где так часто стоял тот, другой. И почему-то, неясно, как это вообще было возможно, что-то почувствовал. По крайней мере, задал правильный вопрос. А правильный вопрос – залог честного ответа. Но я промолчала – развернулась и пошла дальше.
Иногда, могла бы я сказать хромому мальчику, к любви идут не торными путями. Иногда ты приходишь на вечеринку с одним, а уходишь с другим. С его другом, к примеру. Это неловко, но неловкость быстро проходит. Ее заслоняет всполох радости от той, единственно нужной, встречи. Я начала заниматься Е. А. действительно случайно – мало возделанное на Руси поле рассудочной поэзии хорошо ложилось на англо-саксонскую традицию прохладного слова. А сверху я планировала отполировать это все тем же ультрамодным Бродским, как продолжателем традиции. Из этих пересечений можно было бы наковырять много страниц для диссертации. Славный путь, пусть и без претензий на оригинальность. Я брела им не спеша, хоть да, Е. А. худощав, бледен, черты лица миловидные, глаза чуть навыкате… Не мой типаж. Но я шаг за шагом послушно проходила за Баратынским всю биографию: село Вяжля, усадьба Мара, Немецкий пансион, Пажеский корпус. Мальчишеское хулиганство в «Обществе мстителей» – украденные черепаховая табакерка и пятьсот целковых. Исключение. Запрет на иную госслужбу, кроме военной. Возвращение в Петербург в качестве рядового Лейб-гвардии Егерского полка. Дальше цепочка становится совсем короткой: эпиграммный остроумец Креницкий знакомит Е. А. с Антоном Д., они хором снимают домик среди казарм на улице 5-й Семеновской роты. Живут – как и сейчас молодые – в съемном жилье: почти без мебели, задолжав всем местным лавочникам. Выпивают, тусуются. Оттуда до того места, где жил человек, которым занято мое сердце, чуть меньше часа прогулочным шагом.