Дочь Солнца
Шрифт:
— Ванька Потанин я!
Мы проводили тучи пыли, поднятые Потаниным и Ко. День прожит не зря, спасла кого-то от порки. Спасенный стоял, смущенно пряча глаза, как при первом свидании вслепую, когда рядом сидит не тот (та), кого ожидал увидеть.
— Что ж, моя императрица, ваш первый личный подданный! — Поздравил меня Хранитель, — Как говоришь, звать тебя?
— Дык, Федька я Ермолаев.
— Чего умеешь, Федька?
Федор понимал, что бить его здесь не должны, если еще при первой встрече не подбили. Тогда на кой он нам взялся?
— Да, я усе можу, воды привести, ежели надо, конев
— Ниал, да не мучай бедолагу, пусть идет, свободен теперь! — Даровала я рабу свободу, прощение и благословение, сопроводив все это полууставшим, но императорским жестом руки. — Можешь теперь найти работу по душе или даже свое дело открыть.
Я чувствовала себя почти Богом, и это мне нравилось. И плевать, что эльф нагленько и ехидненько похихикивает за моей спиной. Пели птички, голубое спокойное небо над моей царственной особой и я солнцеподобная, решающая казнить или помиловать. Мой первый помилованный, по идее, должен был возрадоваться и благодарить небеса за проявленную мною невиданную щедрость, а так же строить планы на светлое будущее. Федор же кинулся мне в ноги с плачем, целуя пыльные сапоги в стременах коня.
— Не погуби, госпожа! Не отпущая от себя! Идтиш-то мне некуда, а коли Ванька прознает про то, што я один без вас, не поверит жишь, што отпустили меня. Высечет, ой, высечет месяц сесть не смогу. Да и чаво можу я сам? Ничаво!
Стенания продолжались, сапоги мои блестели, как новые, а Ниал ухмылялся, нянчайся теперича, мол, со служкой своим. Да, нехорошо получилось. Но делать нечего.
— Ладно, Федор, не ной. Сослужишь мне службу, напишу письмо, что, мол, свободен теперича отныне и на веки вечные до скончания времен, да еще и денег дам.
Федор замер перед очередным лобызанием, когда услышал про деньги. Волшебное слово, прямо-таки творит чудеса.
— Едем мы по делам, если выслужишься, удостою звания, крест подарю или чего у вас тут принято дарить?
Федька просиял, вскочил на ноги, благодаря меня и до земли кланяясь.
Теперь наш путь еще больше замедлился. А с другой стороны, отсрочка есть, дольше едем — лучше подготовка! Федька шел за нами, категорически отказываясь сесть позади Ниала. С господами, мол, не ровня. Я же (как императрица и госпожа), не удостоила его такой чести (ужо больно от него потом несло). Вот и поспешал за нами, напевая песенки. Первые пятнадцать минут это было прикольно. Но потом экзотическая помесь хохлятского говора (что я еще могла выдержать) и отсутствие слуха (вызывающее желание достать меч, что теперь висел у меня за спиной на веревке) довели меня до всем известной ручки и каления. Эльф же ехал себе спокойно, как будто заткнув уши берушами, напевая себе веселенькую мелодию, словно его и не касается эта пытка пением. Хотя Федька не задает лишних вопросов и это главное. Идет себе и не ноет пока, спокойный, как корова идущая на заклание, хотя, те и то беспокойнее.
Ехали мы уже около часа полтора, вскоре начнет смеркаться. Магический тракт, Марианским его еще называют, по которому мы ехали, бежал себе, не торопясь, огибая холмы, где-то вдалеке несколько раз появлялись горы, но мы так ни разу к ним и не приблизились. Типичная холмистая местность с кустарниками, рощицами, где-то попадались засеянные
— Федор! — Окликнула я рыжего, попридержав коня.
— Чаво, госпожа? — Раболепно и обожающе, с надеждой в глазах глянул на меня певец без слуха и голоса.
Лучше занять его разговором, чем выслушивать эти народные сказки об искреннем негодовании мужа "Шошь ты, баба с коромыслом, шошь ты рожею не вышла!".
— Так ты чего делал-то на тракте?
— Ну, дык, я того, по нужде. — Начал было свей емкий рассказ Федька.
— Я говорю, не когда мы мимо проезжали, а вообще, чего тебя туда занесло?
— А-а, вот об чем спрашиваете! Дык, я жениться собирался.
— А невесты только на тракте? Искал что ли?
— Упасите Боги, нэвэсту на тракте искати, те для радости тэлэсной. Есть ужо нэвэста-то у меня. Гарна дивчина, червлена губами, бровьми союзна.
— Ну, так чего тебе надо, собака? — Вспомнила я советскую комедию.
— Дык, ничего, ничего не надо, госпожа.
— Дык, и женись, хороняка!
Глаза Федьки засияли, и видно было, что любит избранницу свою этот незадачливый похититель. И именно за это и прониклась я к нему доверием. Ладно, что умом не вышел, зато верный (женская логика)!
— Жениться-то не мудрено!
— Сватался уже? — Что-то так интересно стало. А как еще время в пути коротать, когда ноги воют волками от безвылазного сидения на седле, спина по той же причине, только душа стосковалась по общению.
— Дык, в том-то и дело, госпожа, я хто — простой холоп на службе у Потаниных, купцов нашенских местных. Давеча был! — Вспомнил Федька о многообещающей перемене в жизни. — А теперича оно, конешно, все по-другому! Теперича я могу к Марфой Васильвне посвататься, когда службу-то по вам отслужу…
— Ты еще панихиду мне закажи! — Обрадовалась я неожиданному пророчеству. Может и не успею до Пустыни доехать? Али там горемычная сгину?
— Простите, госпожа! — Кинулся рыжий в ноги опять. — Не грамотный я, можу ляпнуть. Як выслужуся!
— Да, встань, Федор! Прощаю я тебя! И давай не отходи от темы, что там с твоей Марфой Васильвной?
— Дык, она дочь купца Малахина и приданое за нее дают ОГО!
— Что за деньгами повелся?
— Нет, госпожа, нет! Люблю Марфушу, деревянника от ееного батьки не надо, лишь бо со мною была. Но разве Малахин отдаст свою едину дочь такому, как я, голоногому? — Опечалился Федька.
— Ты прав, жизнь здесь несправедлива! — Поддержала я. — А Марфа-то любит тебя?
— Любит! Я ей-то и сказал, сбежу от Потаниных, деньгов соберу и засватаюсь к Малахину. А она на грудь кидается и ревет, не пущу, мол, пропадешь!
Глазки Федьки опять засияли, замечтался о подвигах, сложенных о нем народных песнях и как приедет на вороном жеребчике, да в новом кафтане с закрученным чубом и усами к невесте своей! Я прямо-таки видела эту несложную цепочку размышлений. Подъехала к Ниалу, оставив Федьку наедине с мечтами и планами на будущее.
— Если я из Пустыни не вернусь, выдай ты ему, пожалуйста, коня да денег, можно дом какой-нибудь.
— Если ты из Пустыни не вернешься, боюсь, ему не конь с домом понадобиться, а местечко под могилку.