Дочь Волдеморта

Ночная Всадница

— Да, миледи, — сквозь зубы процедил граф.

— Именно этот аспект вашего «образа жизни» столь губительно повлиял на графиню Екатерину, Ваше Сиятельство?

— Полагаю, что да, — голос призрака стал ледяным, глаза сузились в щелки.

— Каким образом и когда вы получили свободу от чар молодой графини? — задал очередной вопрос Генри.

— Моя темница была вскрыта, и останки перезахоронены здесь, — он небрежно кивнул вниз, на надгробье. — Это разрушило чары. Что-то около двух месяцев назад.

— Чем вы занимались с того времени, Ваше Сиятельство? — спросил Генри. — Опишите основные ваши действия.

— Если вам угодно, — прищурился призрак, бросая быстрый взгляд на магический символ у своих ног. — Что ж, извольте. Первые дни мне нужно было набраться сил. Полагаю, вам известно, что слабый призрак не может надолго покидать своих останков. Однако, некоторые действия мне были доступны — и я обнаружил, что на моих

землях нынче, — он скривился, — нововерский православный маггловский монастырь, — граф сказал это так, будто нашел на месте фамильного замка свинарник. — Не могу сказать, чтобы меня это порадовало. Не люблю трусость и глупость, кои легли в основу института монашества.

— Не вдавайтесь в теологию и философию, — прервал его Генри.

— Как вам будет угодно, милорд, — усмехнулся граф. — Итак, я получил возможность покидать мое новое пристанище: сначала на недолгое время, потом на целые часы. В ближайшем соседстве со мной жили слабовольные, нерешительные, бесхарактерные люди. Все свои эмоции они затоптали и похоронили задолго до моего освобождения. Сложно было получить глоток живительной для меня энергии в таком месте — однако я ждал. Однажды два монаха несколько повздорили, обозлились друг на друга. Пустяк, разумеется. Но это были эмоции, для них — сильные, для меня — близкие. Я, знаете ли, за последние двести лет в полной мере осознал, что такое ярость и ненависть. Не составило труда вдохнуть в одного из этих фантомов — монах, почтенные гости, это ведь только тень человека, — малую толику моих эмоций. Немного — я был еще слишком слаб. О, поразительный эффект довелось мне увидеть! — улыбка графа стала шире. — Божьи люди сцепились, будто бешеные псы, и «мой подопечный» даже всадил своему оппоненту кухонный нож под правое ребро. Надо отметить, весьма неудачно — откачали монахи этого недорезанного.

Граф переступил с ноги на ногу, продолжая ухмыляться, и окинул Гермиону и Генри взглядом цепких черных глаз. Представители Министерства ждали.

— Мало того, что я всласть напился выплеснутой злобой милейшего инока, — продолжал свое повествование граф Серж, — так еще и имел удовольствие наблюдать занимательнейшую реакцию «аудитории». Казалось, эти тени проснулись и стали хоть чуточку походить на людей, — довольно усмехнулся он.

Недели через две я поставил опыт посерьезнее. На сей раз удалось поймать одного затворника на сильном чувстве и, применяя свои уже развитые навыки, вдохнуть в него очень сильную ярость. О, какой взрыв! Сколько энергии! — граф мечтательно прикрыл глаза. — Вы знаете, милорд, какой заряд энергии отдает один человек, убивая другого? Сколько он сам получает, если умеет брать? — сощурился призрак, глядя на Генри. — О, вижу, вы знаете. Миледи? — он перевел пристальный взгляд на Гермиону и снова усмехнулся. — Зрю, это известно и вам. Тем лучше, вы поймете меня. От устроенной скромным монахом расправы я, можно сказать, получил вторую жизнь — столь изменилось мое положение и мои возможности! Недельки через две я даже навестил моего дарителя в деревенском, — как, бишь, нынче говорят? — «участке». Напомнил ему, что такое бешенство — и имел удовольствие насладиться еще одним убийством. Потом моего дарителя застрелили. — Граф картинно вздохнул. — Я довольно долго отдыхал от всего этого великолепия. Осматривал свои владения, изучил изувеченный монахами замок. Что сотворили они с родовым имением? Печальный пейзаж. Но зато я к своему удивлению и негодованию обнаружил в приходе волшебника. Не сразу мне открылось, что этот монах — маг. Но вскоре сомнений не оставалось. Отвращение мое не имело границ. Вы удивлены, миледи? — спросил внезапно граф.

Гермиона вздрогнула — она действительно удивилась в эту секунду.

— Я поясню, — кивнул ей призрак. Казалось, он наслаждается своим монологом. Возможностью говорить с кем-то, говорить кому-то. Он был лишен всего этого более двухсот лет… — Монах, — продолжал граф, — сам по себе трус и вдвойне предатель. Он предает мир и свое тело, прячась в искусственную оболочку; он предает бога, в которого верит — ведь, как вам известно, бог его велел сносить испытания, но не укрываться от них. Всё это жалко и отталкивающе. Но монах–волшебник — еще более омерзительное зрелище.

— Отчего же? — заинтересовался и Генри.

— О, милорд, монах–маггл, по крайней мере, убеждает себя в том, что его трусость и предательства угодны высшей силе, в которую он верует. Монах–волшебник знает, что бога нет. Монах–волшебник, что бы он там себе ни придумал, в чем бы себя ни убедил, понимает законы природы, осознает сущность мира куда глубже и точнее, чем это доступно магглу. Волшебник видел доказательства истинности того, что он знает о мире. И, помимо того, он сам применял магию — некогда. Отрицать он ее не может. Но при этом он закрывает глаза на всё, лжет сам себе — не говоря уже об окружающих. Он жалок, — с отвращением закончил это лирическое

отступление граф. — Именно такой жалкий представитель Магического сообщества и был мною обнаружен в имении. Сначала я думал побеседовать с ним — но монах куда-то пропал на несколько дней. И тут наши скромные святые края посетил некий работник. Уж не знаю, холоп ли он — но точно не чернец. Не имею понятия, что он пытался сделать — но это у него не выходило. И как же он злился от этого: сложно передать словами! Я помог ему раскрыться чуть больше… И… О, мою удачу сложно описать словами. — Граф картинно прикрыл глаза. — Мой гость, оказалось, имел несчастье некогда подарить жизнь дрянной девчонке! Вы можете мне не верить, но я убежден, что все беды человеческие — дело рук женщин и в особенности ведьм. Простите мне мою дерзость, миледи, но вы велели говорить откровенно — и сами позаботились о том, чтобы я не мог разбавить свою чистосердечность смягчающей ложью, — кивнул на светящийся магический символ граф. — Я полагаю, что женщина может стать смертельно опасной, если вовремя не привить ей покорности. Самый опасный возраст для женщины: четырнадцать — девятнадцать лет. Нет ничего вредоноснее женского образования. Магглы осознают это лучше нас, хотя и не до конца. Мы же, отправляя маленьких ведьм, вошедших в столь опасную стадию, учиться и воспитываться в обществе им подобных, совершаем роковую ошибку. Я поплатился за эту ошибку жизнью. С тех пор моя ненависть к младым барышням не имеет пределов.

Граф закрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям.

— Я пил по глотку каждую капельку чувств того простолюдина, отца юный девицы. Он отыскал эту пр'oклятую небом тварь. Сложно представить дерзость, своеволие, непочтительность той девчонки! В сравнении с ней даже Ребекка была образцом прилежания. Ведомый моими чувствами, тот человек указал ей место, наказал ее дерзость, наказал ее за само ее существование. К сожалению, ему помешали, и судьба его потеряла для меня интерес. Но я осознал, каковой будет моя следующая цель. Я буду мстить всем бабьим тварям, заполонившим земной мир! Тем, кто безнадежно испорчен и смертельно опасен. Я уже предвкушал свою месть, но тогда мне требовался отдых, — граф перевел дыхание. Сила привычки так укореняется в человеческих существах на протяжении жизни, что и после смерти тела призрак продолжает зачастую совершать привычные, хоть и не нужные более, действия: переводит дыхание, зевает, моргает и прочее, прочее. — Я не стал бы вновь проявлять активность так скоро, — возобновил свое повествование граф, — если бы мне прямо в руки не привели очередную непокорную дочь. Гадюка охомутала послушника! Нет, вы только подумайте! В таких ситуациях мерзавкам даже нельзя укрыться за оправданиями вроде коварства соблазнителей и обманчивости слов. Как могла попасть сельская девка в кровать монаха? Кто насильно затащил ее туда? Кто велел, кто дозволял падать так низко? Дрянь отдавалась послушнику, лгала своему отцу, опозорила семью — пусть и крестьянскую, это, в сущности, не важно. Развратная, сладострастная шлюха! Во мне проснулась невиданная ярость и невиданная сила. Полагаю, раз вы интересуетесь этим, то знаете, к чему всё привело.

— Да, Ваше Сиятельство, — холодно кивнул Генри. — Что вы делали после?

— Отдыхал, — усмехнулся граф. — Смаковал переживания. И вот вы потревожили мою негу.

— Это всё? — подняла брови Гермиона.

— О да, леди Саузвильт. Это всё.

Гермиона и Генри переглянулись.

— Известно ли Вашему Сиятельству, что нападение на магглов в какой бы то ни было форме запрещено Магическим законодательством? — осведомился Генри.

— Я, милорд, знаете ли, несколько отошел от мирских законов, — картинно–философски заметил призрак.

— Вынужден сообщить, что вы заблуждаетесь, Сиятельный Граф. Законы мира волшебников оберегают магглов от всех магических существ. В том числе и мертвых.

— И что же ждет меня за это нарушение, — усмехнулся мятежный дух. — Заключение под стражу? Лишение волшебной палочки?

— Мы, Ваше Сиятельство, могли бы заточить вас в вашей новой могиле, — любезно улыбнулась Гермиона. — Однако не стоит так нервничать. Ввиду смягчающих обстоятельств вашего несанкционированного и жестокого заключения, полагаю, мы просто переселим вас в безопасное для магглов место. Старинный замок, может быть, семья волшебников или некое учреждение. Конечно, может статься, это будет необитаемый замок — но я постараюсь этого избежать.

— Буду очень признателен, — съязвил призрак. Гермиона понимала, что, не осознавай он своей подвластности, им с Генри пришлось бы не сладко.

— Решение будет принято в самое ближайшее время, — вслух сказала она. — Дабы не вынуждать нас на этот период лишать вас свободы передвижения, попрошу дать слово чести, что вы не будете причинять вреда магглам или проживающему здесь монаху–волшебнику до тех пор, пока мы не объявим вам о вашей дальнейшей судьбе.

— Представители власти будут применять Черную магию, миледи? — сощурился граф.