Дочь
Шрифт:
Во время каждого, без исключения, обеда Сабина просила, без всякого стеснения, рассказывать еще, дальше. Похоже, она умела выбрать верный тон. Когда они бежали? Куда? И как поступила твоя мама? Вы все вместе были в Освенциме? А Юдит и ты, вы ведь не были вместе? Как ей удавалось добывать еду для вас обоих, если она сидела в женской зоне?
Никаких проблем. Ей все было дозволено.
Я боялся этих обедов, я и сейчас вспоминаю их с ужасом. Хотя на самом деле они означали освобождение, означали, что детство кончилось. И
Я был благодарен Сабине за дружелюбие, с которым она смогла сделать наконец жуткое прошлое моего отца — прошлым, но злился из-за духовного кризиса, который мне пришлось пережить: где, в конце концов, мое место? Во внешнем мире, мире вопросов, вместе с ней? Или вместе с папой, в мире ответов?
Мы часто ходили по букинистам.
— Книжные магазины, — говорила Сабина, — настраивают на оптимистический лад. Они прекрасны, потому что не оставляют места для лени. Книги по определению небесполезны.
И глубоко вздыхала.
Мы вместе ходили за покупками. «Покупайте только овощи высокого качества от Ферхаара» [11] , — прочел я в окне магазина.
— Я думаю, овощи тоже небесполезны, — заметил я. — Высокого качества.
— Конечно, — с энтузиазмом откликнулась Сабина, — овощи выращивают, стараясь следовать тому, что заложено в их природе. Книги, как считается, пишут, чтобы противостоять хаосу. Они по определению искусственны.
11
Ферхаар — семья фермеров из Северной Голландии и название их компании, поставляющей отборные овощи и фрукты в магазины крупных городов.
— Овощи культивируются. Большая часть тех, что продаются в магазинах, выведены в процессе селекции, можно сказать, придуманы. А что ты скажешь о стульях, одежде, хлебе или пылесосах?
— Нужда во всех этих вещах, кроме книг, скорее практическая. Вещи производятся, когда они нужны. А книги по большей части никому не нужны, они появляются как бы сами собой, без спроса. В точности как люди.
Я похлопал ее по плечу:
— Все это полная чушь. Но в чем-то ты права…
Мне не нравилось слово «лень». Моя рукопись лежала без движения. Мысли, что складывались в моем мозгу, выглядели идеально. Но, пытаясь сформулировать их на бумаге, при помощи грубых слов, я, несмотря на всю свою скрытую агрессивность, терял веру в себя. Вдобавок мне никак не удавалось понять, о чем, собственно, я хочу рассказать.
— Я — лентяй, — жаловался я.
— Нечего ныть, работай, — торопливо отвечала Сабина. Она не переносила моего самобичевания.
Я игнорировал ее замечание.
— Я люблю книги и книжные магазины, потому что я лентяй. Сам я не могу ничего сочинить.
— Да-да. Пошли.
Мы привычно заходили в букинистический, в конце улицы. Это почти так же приятно, как самому сочинить что-то или что-то прочесть, думал я, вытаскивая книгу, открывая ее наугад, но времени было мало, мы всегда торопились.
Сабина всякий раз считала, что нашла нечто необыкновенное; я относился к находкам критически — и был скупее. Мы почти никогда не покупали книги с гравюрами, первые издания и другие редкости.
Стоял теплый сентябрьский день. С утра было прохладно и туманно, но выглянуло солнце, стало теплее. Мы сняли куртки и несли их в руках.
Настроение у нас было праздничное: оба свободны, да еще в такую погоду.
Я уже не помню, о чем мне рассказывала Сабина. Во всяком случае, это была длинная история. Мы бродили по магазину, не видя ничего вокруг, потому что Сабина хотела сперва закончить свой рассказ. Если я правильно помню, речь шла о подруге, которая пыталась отвадить ее от занятий фотографией. Меня сильно беспокоило будущее Сабины, и я считал, что эта так называемая подруга, которая, конечно, просто завидует ей, по-настоящему опасна.
Сабина говорила очень громко, быстро, и я страшно удивился, когда она внезапно замолчала; до сих пор помню, как она остановилась на середине фразы.
Я поднял глаза и увидел, что она уставилась на кого-то, раскрыв рот.
Это был высокий, крупный мужчина с седыми волосами, остриженными так коротко, что они стояли на голове ежиком. Привлекательное лицо, очечки в металлической оправе, длинный бежевый плащ. Выглядел он лет на пятьдесят.
Сабина подошла к нему поближе.
— Привет, — сказала она как-то неуверенно, и это меня удивило.
Мужчина, казалось, только теперь ее заметил. Лицо его неторопливо осветилось.
— Дочь!
— Отец, что ты тут делаешь?
Это ее отец?! Мне показалось совершенным безумием то, как они обратились друг к другу: отец… дочь… это звучало так церемонно-старомодно.
Я сунулся вперед, чтобы обменяться вежливым рукопожатием. Должен признаться, мне было любопытно.
— Боже, неужели это моя любимая дочь! — проговорил он. Голос у него был глубокий, дружелюбный. Легкий акцент привлек мое внимание.
Они обнялись.
Ее отец, подумал я, на первый взгляд — ничего особенного.
Он ничего больше не сказал. Смотрел на меня немного рассеянно, словно все еще сомневался в моем существовании.
— Отец, это Макс Липшиц, мой друг. Я хотела его раньше представить, но… не получилось.
Голос ее звучал выше, чем обычно, и чуть дрожал; я не мог понять почему. Это действовало мне на нервы.
Великий человек кивнул мне, взгляд у него был безразличный, как у крупного зверя. Он подал мне крепкую, сухую руку.