Дочь
Шрифт:
В конце концов я остался один на один с собой. Единственный уцелевший, а значит — главный виновник.
Она исчезла в пятницу — я запомнил это потому, что с утра Сабина собралась праздновать шабат. Она сказала, что это будет чудесно и что она купит свечи и халу.
Я ушел с утра в университет. Сабина по пятницам не работала в Доме Анны Франк, а в занятиях фотографией у нее снова был, как она это называла, перерыв, так что эту пятницу она отвела для каких-то своих дел.
Я вернулся в три пополудни, и странное,
У себя дома ни я, ни Сабина не праздновали шабат, и я сразу почувствовал себя неудобно. Что за дурацкие шутки?
И где она сама?
Я пошел в туалет, уселся и развернул газету, но почти сразу заметил еще одну несообразность: все Сабинины кремы и косметика куда-то пропали.
Сперва я подумал: убрала. Но через секунду понял: ее нет. Я побежал в спальню и только там ощутил безнадежность тишины в доме, который покинули навсегда. На протянутой за окном проволоке висели только две старые рубашки. Ее книг не было. На постели что-то лежало. Письмо?
Я был в таком замешательстве, что не мог думать. Что-то случилось вчера? Может быть, мы поссорились? Да нет, она выглядела веселой и счастливой. У нас была чудесная, полная страсти ночь, такого не бывало, если мы ссорились.
Я вскрыл конверт. Сердце колотилось, как сумасшедшее, руки дрожали. Я не мог прочесть ни слова. Я оглянулся — в комнате никого, может быть, мне все это почудилось?
Письмо было написано небрежно, в спешке: грязное письмо в чересчур аккуратном доме.
Милый Макс,
Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко.
Наши отношения невозможны, между нами никогда ничего не могло получиться. Не пытайся меня догнать и не ищи меня. Это мое решение, и оно неизменно. Я люблю тебя, но не могу с тобой остаться.
Пожалуйста, не беспокой мою маму, она знает, что я уехала. Но не знает куда. Не спрашивай ее ни о чем, ей и без того хватает горя.
Мне надо побыть одной, вдали от дома, и все обдумать.
Я надеюсь, что когда-нибудь ты меня поймешь.
Ни на что не надейся и не ищи меня. Это невозможно. Я этого не хочу.
Прощай, милый Макс, я плачу.
Пусть у тебя все будет хорошо.
Часть вторая
Франкфурт скрывался в густом белом тумане, как в облаке. Когда книголюбы и книготорговцы покидали гигантский комплекс зданий, где проходила ярмарка и вентиляторы неустанно гоняли из зала в зал теплый, наполненный испарениями воздух, их ожидала прохладная тишина. Даже шум машин, день и ночь трудящихся над перестройкой города, казался наслаждением.
Еще год назад я считал Франкфуртскую книжную ярмарку праздником, несмотря на истерическую конкуренцию и стремительно заключаемые контракты, тайные измены и любовные связи между коллегами. А может быть — именно поэтому. Трудно было не потерять голову от бесконечных дискуссий о покупке прав на книгу, о которой ты и знал-то всего ничего: содержание, изложенное в двух словах, либо
На этот раз я вылезал из своего роскошного «рено-эспейс» с чувством страха. Я тащил тяжеленную коробку с книгами к дверям отеля, вдыхая сырой воздух, и чувствовал, что нынешняя ярмарка станет для меня решающей.
Мне недавно исполнилось сорок, и я слишком хорошо понимал, что до сих пор моя жизнь проходила как наводящая сон череда проб и ошибок; и всякий раз я пробуждался в панике, полный благих намерений, готовый к переменам. Все равно каким: переехать, жениться, написать бестселлер. Наконец я устал от собственного оптимизма.
Облако, в котором безмолвно парил Франкфурт, врывалось в мои легкие, неся с собою самодовольство и претенциозность, переполнявшие писателей и их издателей (вторые, понятно, доминировали). Кто скажет новое слово в современной литературе, кто предскажет будущее? Чей голос окажется самым сильным, чья книга утолит голод, мучающий публику? Какая книга расскажет то, о чем каждый хотел узнать — сам того не сознавая? Я все яснее видел, что Франкфуртская ярмарка — всего лишь Лас-Вегас от культуры, но — увы, моя страсть к азартным играм с годами пошла на убыль.
Я издавал книги пятнадцать лет, и мой энтузиазм, честно говоря, уменьшился. То ли издательство должно работать по-другому, то ли я должен заняться чем-то другим. Это-то я понял, но не знал пока, что надо поменять.
Моя коробка с книгами не пролезала в крутящуюся входную дверь «Континенталя», гостиницы для туристов, давно потерявшей былой лоск, где я собирался остановиться.
Унылый привратник отворил моей огромной коробке и мне дверь для инвалидов. И я увидел потертые ковры на полу, следы от потушенных окурков на стенах и потолке. Из ресторана несло прогорклым маслом; настроение испортилось окончательно, и я с отвращением вспомнил, как с радостным возбуждением зарезервировал здесь же комнату для Норы. Араб-лифтер, пыхтя, втащил коробку в лифт, и я последовал за ним.
Конечно, я собирался издавать великую литературу — редкостные находки, сокровища. Никакого легкого чтения, только мастерские работы вроде «Над пропастью во ржи», на которых лишь случайно можно заработать большие деньги. Культовые книги.
Так я думал, когда открыл, сразу после университета, маленькое издательство. Папа дал мне — это был широкий жест — начальный капитал. Наследство тети Юдит, которое я с трепетом принял. Но деньги оказалась слишком серьезным испытанием для моих расплывчатых планов.
Всего через год я вынужден был пойти работать в ресторан, чтобы рассчитаться с долгами. Времени на поддержку моего умирающего предприятия почти не оставалось. Мои собственные писательские планы пришлось отложить до лучших времен. Рассказ о том, как загнулось мое предприятие, оказался грустным и коротким. Все имущество маленького издательства — восемь тысяч роскошных томов, авторами которых были двое по сей день никому не известных фламандцев и один юный ниспровергатель основ из Фехеля, — выбросили на помойку.