Дочь

Толстая Александра

– Почему вы хотите работать на фронте?
– спрашивала я у молоденькой хорошенькой девушки с белокурыми локонами.

– Ах, это так интересно, так волнительно...
– Не годится, решаю я мысленно, записываю ее фамилию, ставя против нее минус.

– Мне хочется приключений, перемены...
– отвечает другая. Опять минус.

– Нельзя же в такое тяжелое время сидеть в тылу, - отвечает некрасивая, гладко причесанная курсистка.
– Пожалуйста, возьмите меня...
– Плюс.

– Я люблю детей. И подумать только, что они не учатся и живут

в таких тяжелых условиях. Я хотела бы поработать для них.
– Плюс.

Так я набрала около 60 сестер и учительниц, как оказалось на практике, я не ошиблась ни в одной из них. Они работали превосходно.

То же самое я проделала с заведующими хозяйством. Чудесная оказалась молодежь - идейная, работящая.

В Минске мне предоставили квартиру из двух комнат, с ванной и кухней, реквизированную у какого-то очень посредственного художника. Я ахнула, когда вошла. Все стены были увешаны бездарными картинами, изображающими голых женщин во всевозможных позах.

В Минске я бывала редко, только на заседаниях уполномоченных, и квартиру свою с голыми женскими телами на всех стенах не любила.

Почти все время я была в разъездах. Надо было найти помещения для детских школ-столовых, наладить снабжение, достать оборудование и пособия для школ. Некоторые школы-столовые пришлось устроить под землей, в блиндажах. Молодежь работала без устали, с увлечением, и в течение нескольких дней школы-столовые были организованы. Дети в прифронтовой полосе не только учились, но и получали горячую пищу.

Работа была нелегкая. Дети и персонал подвергались постоянной опасности. Иногда немецкие бомбы с аэропланов разрывались совсем близко от школ-столовых.

– Мы все уже спали, - рассказывал заведующий хозяйством об одном из случаев обстрела.
– Проснулись от страшного взрыва, совсем около нас, одна бомба, другая... Мы перепугались и, как были, в ночных рубашках, побежали в столовую. Упали на пол, лежим... Одна сестрица под стол со страха залезла... Прошло несколько минут, настала тишина. Аэроплан улетел. Подымаемся с пола, а Валентина Павловна, как бросилась на пол, от страха закрыв голову подолом ночной рубашки, так и лежит, как мать родила! Столько потом смеха было!

Я объезжала одну столовую за другой. В Пинских болотах к школе нельзя было ни пройти, ни проехать. Меня переправили на лодке. Вхожу. Просторное помещение, сидят ребята за партами, пишут, а одна из самых моих любимых учительниц, здоровая, круглолицая, с вздернутым носиком, Зина Иванова ходит по классу, что-то держит в руках, покачивает и диктует ребятам.

– Что это, Зина? Ребенок?

– Ну да, ребенок. На днях отца и мать снарядом убило. Куда же его денешь? Я и подобрала его. Что теперь делать - не знаю... Я с ним замучилась. Надо ребят учить, а тут еще с грудным ребенком возись... Куда я его дену?

И вот я еду обратно в Минск с ребенком на руках. Держать я его не умею, того и гляди уроню. Кричит, отрыжкой запачкал платье. Сую ему соску в рот, которую дала мне Зина, чтоб не плакал.

Приехала домой к вечеру. Отвезла

младенца в приют. Дома встречают меня мои друзья-уполномоченные.

– Что так поздно? Мы вас заждались... Где вы были?

– Ребенка в приют отвозила.
– Хохочут...

– Чей? Какого ребенка? Откуда?

– Из Пинских болот.

Настроение, вижу, у них веселое, что-то они придумали, а мне не до смеха. Жалко было ребенка отдавать, да и устала я, хотелось отдохнуть.

Я все еще была под впечатлением Пинских непроходимых болот, ребят, с собачьей преданностью ловящих каждое слово и движение своей самоотверженной учительницы; ребенка, оставшегося без отца и матери, опасности, в которой ежеминутно находились дети и учительницы. И я не разделяла их легкомысленного веселого настроения, но когда вошла в дом - я ахнула. А моим ответственным серьезным друзьям-уполномоченным во главе с моим другом только этого и надо было... Они, оказывается, провели у меня на квартире весь вечер.

Голых женщин на стенах больше уже не было. Все они были аккуратно и красиво одеты. Тут были дамы в модных платьях, балерины, матрешки... Красные, желтые, синие, зеленые... Бумажные платьица, юбочки, кофточки были аккуратно приклеены к полотну.

– Варвары, - орал художник, на другой день увидев свои картины, - тоже культурными людьми называются. Это профанация искусства, низость, подлость!

И когда я уехала на фронт, художник снова раздел всех своих женщин.

Госпиталь на 400 коек

Закончив организацию школ-столовых, я передала их своей невестке - жене моего брата Ильи - Софье Николаевне Толстой. А мне было приказано немедленно организовать подвижной санитарный отряд Всероссийского Земского Союза с тремя летучками и базой.

Надо было запастись продуктами, организовать санитарный транспорт, пригласить 8 врачей, хозяйственный и административный персонал, около 30 сестер милосердия, и все это, по распоряжению главного уполномоченного, в течение 10 дней.

Я не слезала с автомобиля. К счастью, ко мне перешла часть медицинского персонала, работавшего со мной в Турции и в детских столовых: женщина-врач, с которой я работала как сестра в санитарном поезде, и несколько сестер из турецкого отряда. Старшим врачом был назначен мой большой друг - бывший врач моего отца Д.В.Никитин, с которым я работала в Ясной Поляне в организованной мной амбулатории и в начале войны в его Звенигородской больнице.

Команду - около 250 человек - я получила немедленно. Но самое трудное оказалось получить лошадей. Я пошла к начальнику транспорта.

– Мне нужно срочно получить 300 лошадей, - говорю я ему.
– По распоряжению главного уполномоченного отряд должен выйти на фронт через неделю.

Довольно неприятное его лицо покраснело, скривился рот от злости: "Лошадей нет! Я вам уже раз сказал..." Неприятный был человек.

– Должны быть!

– Это ваше дело! А лошадей нет! Сколько раз прикажете вам повторять, - он стал что-то писать, не обращая на меня внимания.