Дочь
Шрифт:
– Но почему же глисты не смеют заводиться у богатых, а предпочитают жить в третьеклассниках?
– спросила я.
Но этого никто объяснить мне не сумел, даже миссис Стивенсон.
Маленький пароходик привез нас к "Ангельскому острову". Вдали круглый, как мне показалось, остров, Алькатрас - тюрьма. Одноэтажный дом. Чистые комнаты, аккуратные кровати, ни пылинки нигде. На окнах решетки. "Как в тюрьме", подумала я.
Горько мне стало. Опять вспомнилась советская Россия... "Но ведь мы не допущены еще в Америку", - утешала я себя.
Наконец мы выдержали этот первый экзамен - к вечеру нас выпустили
Проверяли глаза. Заставляли читать буквы, слова. Ольга и Мария легко прошли экзамен, со мною было несколько сложнее.
– Но вы же ничего не видите, - сказал мне врач.
– У вас только 26% зрения. Чем вы будете зарабатывать себе на жизнь?
– Я буду писать, читать лекции...
– Да... Ну, пожалуй, для этого зрения у вас достаточно...
Пропустил.
Но и это было не все. Иммиграционные власти должны были убедиться, что мы не заразим страну большевизмом.
"Ну, здесь все пойдет просто и легко, - подумала я.
– Я приехала в Америку, чтобы бороться с коммунизмом, читать лекции против большевиков, и они, конечно, это понимают и немедленно нас отпустят".
Но не тут-то было... Сначала начальник, который меня спрашивал, был очень строг.
– Я не понимаю, - говорил он.
– Почему, раз вы такая противница большевизма, вы могли прожить на свободе 12 лет и большевики вас не тронули?
И мне пришлось рассказать ему, как я пять раз была арестована, как мне помог Ленин и как вышел декрет о том, что толстовские учреждения избавляются от антирелигиозной пропаганды в память Л.Н.Толстого.
– Почему же все-таки они в конце концов решили вас отпустить?
Я рассказала, как мне пришлось обмануть власть, обещая вернуться через несколько месяцев, сказав, что мне надо, как директору яснополянской опытно-показательной станции, изучить школы в Японии и Америке. Я рассказывала о положении русских крестьян и рабочих, о репрессиях... Я говорила около двух часов. Это была моя первая и, пожалуй, самая трудная лекция в Америке.
Чем больше я говорила, тем больше начальник меня расспрашивал. Теперь уже он был не один, а позвал своего помощника, который также с громадным интересом слушал мои рассказы, и, когда я кончила, они оба улыбались.
– Теперь я вам признаюсь, - сказал главный начальник, когда допрос был закончен, - что я никогда не слыхал ничего более интересного. Вы меня познакомили, как никто другой, с положением в советской России. Я рад, что вы попали в США, и я надеюсь, что вам будет хорошо в этой стране и вы сможете просветить наш народ в вопросе коммунизма. Но теперь еще один последний вопрос, - добавил он, помолчав.
– Вы хотите заявить о вашем желании сделаться американской гражданкой и взять первые бумаги?
– Нет, - сказала я и в ту же минуту почувствовала, что я сделала ужасную вещь.
– "Теперь я пропала, не пропустит", - подумала я.
– Что? Почему вы не хотите стать гражданкой?
– спросил он сурово.
– Вы плохо относитесь к нашей стране?
– Нет, нет, - поспешила я сказать.
– Но как же я могу сейчас заявить о своем желании быть гражданкой, когда в душе я еще русская, я живу интересами своей страны, я все еще надеюсь, что пройдет, может быть, год, два, три, десять, но что кончатся большевики, и тогда я вернусь в Россию. Как же я могу обманывать ваше правительство?
Я замолчала. Молчал и начальник. Потом он повернулся к своему помощнику.
– Что вы об этом думаете?
– Постановка вопроса очень оригинальная, но по-своему она права, - сказал помощник.
– Мне хотелось бы, чтобы все въезжающие в нашу страну относились так же серьезно к этому вопросу, как она.
– Я тоже так думаю, - сказал главный начальник.
И наконец мы легально вступили на американскую землю. Америка нас приняла. Миссис Стивенсон повезла нас в первоклассную гостиницу, оплаченную менеджером. Это было в начале сентября 1931 года.
Погоня за шляпой
Положение наше было серьезное. От 750 долларов, полученных в долг от мадам Майриш в Японии, оставалось уже очень мало. Надо было во что бы то ни стало одеться. Я сразу поняла, какое имеет значение в Америке одежда. Надо было купить пальто, шляпу, перчатки, башмаки... В магазинах разбегались глаза.
Вот наконец я оделась. Черное шелковое платье, но уже не со стоячим воротником, а с открытым, модное; башмаки, пальто с дешевым крашеным мехом и коричневая шляпа "to match"1, как говорят американцы. Но когда мы выходили из магазина, сильный порыв ветра сдул мою драгоценную шляпу, и понеслась она прямо на середину улицы. Я бросилась ее спасать, чуть сама не попала под заскрипевшую, зарычавшую тормозами машину. Все уличное движение остановилось, высунувшиеся из окон шоферы ругались, но я видела перед собой только шляпу... На секунду ее бег приостановился, но как только я хотела ее схватить, новый порыв ветра ее подхватил, и она, подлая, покатилась дальше и попала прямо под проезжавший автомобиль! Очень было досадно. Шляпа сплюснулась, превратилась в блин. Расправив ее, как могла, сдунув с нее пыль, я опять водрузила ее на голову. Нельзя же было покупать новую! Но можно ли будет в ней читать лекции?
Надо было искать заработка. Наняли квартиру в три комнаты за 60 долларов. Мария пошла в школу, Ольгу пригласили молокане, русские сектанты, живущие на высокой горе в Сан-Франциско, учить детей русскому языку.
В молоканах меня поразил невероятный контраст между старым и молодым поколением. Бородатые старики громадного роста, благообразные, спокойные, придерживающиеся своей веры, не курящие, не пьющие; женщины в платочках, раздобревшие на жирных щах и русских ватрушках, и худенькие барышни с накрашенными губами и ногтями; юноши с нездоровыми лицами и папиросками в зубах.
– Пойдем, сестра, ко мне, - приглашал меня бородатый молоканин громадного роста, косая сажень в плечах, - я тебе покажу, как мы живем. "Кара"1 у меня новая, дом я купил на выплату, а "форничур" самый модерный я уже выплатил.
Вечером было собрание на частной квартире одного молоканина, и меня просили рассказать о России.
Зная, что молокане в прошлом крестьяне, я старалась в своей беседе осветить тяжелое положение крестьянства в советской России, описала им коллективы, невозможность крестьянства пользоваться своими продуктами и продавать излишки, о запрещении передвигаться с места на место, уходить на заработки в города, если они того пожелают.