Дочь
Шрифт:
– Знаете, что я вам скажу?
– вдруг сказал старик, подмигнув, отчего обе брови поднялись треугольником.
– Ваша жизнь никуда не годится. No good.
– И помолчав: - Но и моя жизнь тоже no good.
– Да почему же?
– Ха, ха, ха, - вдруг разразился старичок звонким смехом.
– Вы, - сказал он и ткнул в меня пальцем с желтым, длинным и грязным ногтем, - вы - одна. Нельзя женщинам быть без мужчины. Я - один. Нельзя мужчине жить без женщины. No good!1 Давайте соединимся. У меня есть деньги... но я один, it's no good2.
Мне стало так противно, что я решительно встала.
– Давайте мне деньги за кур, - сказала
Ферма постепенно пустела. Я никогда не думала, что так грустно будет разорять то, что мы сами с таким трудом создали! Особенно грустно было расставаться с животными.
Приехали люди за коровами. Поставили большой грузовик задом к пригорку, чтобы коровы могли взойти.
Они упирались, их хлестали. Коровы мычали, а я плакала.
– Не плачьте, - сказал мне покупатель, который купил коров с платежом в рассрочку, - будьте спокойны, я вам все уплачу на следующей неделе.
– Да я не о том, я знаю, что вы заплатите...
Старенький "стэйшен вагон" 1929 года был уже очень плох, почернел, шины потерлись, верх местами провалился. Нельзя было ехать на нем во Флориду. Я присмотрела в городе "стэйшен вагон" 1933 года, 8 цилиндров. Приплатила за него несколько сот долларов и поехала на нем домой. Проезжая мимо тюрьмы, у подножья горы, где жил шериф, я дала газу и лихо взяла гору. Параллельно со мной, не глядя по сторонам, опустив хвост, бежала дворняжка. Не успела я с ней поравняться, как она со страшной быстротой кинулась мне под колеса. Толчок. Я знала, что я ее задавила. Я наддала газу и через несколько минут была дома.
По телефону я вызвала шерифа.
– Как раз против тюрьмы, - сказала я, - я задавила собаку. Я не избегаю ответственности, но я не могла видеть страданий этой собаки. Очень прошу вас, пошлите кого-нибудь из ваших людей посмотреть. Если она ранена, я заплачу за ее лечение, если собака убита, я заплачу хозяину, сколько он потребует.
Через несколько минут шериф вызвал меня обратно.
– Мисс Толстой, - сказал он мне, - не беспокойтесь. Слава Богу, что собака убита, да, впрочем, я думаю, что она покончила самоубийством. Три дня назад умер ее 90-летний хозяин. И вот с тех пор она не ест, не пьет, все ищет хозяина и какая-то стала странная, точно ума лишилась. Хорошо, что вы ее задавили и что она околела сразу, без мучений.
Но прошло много времени, прежде чем ощущение живого тела, которое я переехала, меня покинуло.
Накануне отъезда я читала лекцию поблизости от нас, в колледже. Ночью, когда вернулась, почувствовала острые боли в желудке. Я буквально каталась по кровати, всю ночь не спала. Под утро боли утихли. Что было делать? Электричество было выключено, вещи уложены, все было готово к отъезду. Мы сели в машину. Веста улеглась на заднее сиденье, и мы покатили.
Солнечная Флорида
Те, кто ездил на машине во Флориду, знают это блаженное чувство, когда из сырого, холодного климата вы постепенно попадаете в южное тепло, снимаете свои тяжелые зимние вещи, жаркое солнце вас прогревает, и вы с наслаждением вдыхаете в себя соленый морской воздух. Где купальные костюмы? Скорее в воду! Мягкие, мелкие волны, плоский песчаный берег Дайтон-Бич. Твердый белый песок, пляж широкий-широкий... Уточки, стайки чаек испуганно вспархивают из-под ног...
А после Дайтона - внутрь штата, мимо апельсинных рощ, озер, на ту сторону, где берега омывают спокойные воды Мексиканского
Наш друг, американка, достала нам две палатки и разрешила поставить их в апельсинном саду, принадлежащем ее знакомым. Палатки поставили между апельсинными и лимонными деревьями. У входа в палатку свисали ветки гуавы, осыпанные зелеными, почти уже зрелыми плодами; у правой стены - высокие стройные кусты бамбука... В горячем воздухе резкий запах апельсинов. Под деревьями вся земля усеяна фруктами: лимонами, мандаринами, апельсинами, грейпфрутами.
Улеглись спать. Ольга и Веста так устали, что очень скоро уснули. А я была взволнованна, мне было так весело на душе. Я вдруг почувствовала радость бытия, радость от окружающей меня природы... И жалко было спать... Такое чувство бывает в молодости, когда влюбишься и от счастья, от переживаний спать не можешь... Я была, очевидно, влюблена и в любимое мной море, и в горячее солнце, и в апельсинные и лимонные деревья, и, может быть, в свободу, которую я ощущала...
Так прожили мы в своих палатках около месяца. Купались, ловили рыбу, ели цитрусы во всех видах, готовили на маленькой керосинке, ходили полуодетые и блаженствовали.
Но вот наша райская жизнь кончилась. Я приглашена была протестантской церковью в Бабсон Парке при Бабсон колледже, где я должна была говорить четыре воскресенья подряд "проповеди" на евангельские темы и прочесть одну лекцию в колледже.
Г-на Роджера Бабсона я лично знала, так как читала лекции в его колледже в Массачусетсе несколько раз. Г-н Бабсон предложил нам маленький бесплатный коттедж и очень небольшую плату - 100 долларов за четыре проповеди.
Ольга в церковь со мной не ездила и подтрунивала над моим новым амплуа проповедника, а я относилась очень серьезно к своим обязанностям, добросовестно готовилась, надевала свое единственное белое платье и... проповедовала. По правде сказать, своего я вносила очень мало. Я брала Евангелие и старалась давать толкование его по Толстому. Слушали внимательно и элегантные дамы в шелковых белых платьях и белых шляпах, и мужчины в светлых костюмах с загорелыми лицами.
Из дневника 2 марта 1937 года:
"На юге поражает дискриминация по отношению к черным. В дамском клубе разговор такого содержания:
– Скажите, - спрашиваю, - вы не думаете, что запрещение неграм ездить в общих вагонах, разделение уборных на вокзалах создает великолепную почву для большевистской пропаганды среди негров?
– Ах, нет, - быстро возразила мне дама, - мы очень любим негров, они такие великолепные иногда бывают служащие, такие преданные... Добрые, наивные, как дети... Я люблю негров... Нужно только, чтобы они знали свое место...
Отношение к неграм, как и к другим расам, мне совершенно непонятно, как и непонятна мне, с одной стороны, демократия, а с другой - шоферы на вытяжку: Yes, ma'm, а вся прислуга называется просто по имени, кто бы и какого возраста они ни были".
Из дневника 9 марта 1937 года:
"Машина "роллс-ройс" с шофером, замирающим, держа правую руку на дверце. Дама в белом платье и господин, выбритый, отутюженный весь, чистый, в светло-cepoм костюме, с блестящими седыми волосами... В его соседстве - в Палм-Бич, Маунтен-Лейк - только такие же, избранные. Про себя они говорят, что у них удобные скромные дома, простая жизнь...