Дочь
Шрифт:
– Слушаюсь.
Через пять минут показалась стройная колонна, каждый солдат вел свою пару лошадей. Лошади сытые, вычищенные, совершенно здоровые.
Начальство осталось довольно:
– Молодцы, санитары!
– Рады стараться, господин генерал!
Все развеселились, солдаты заулыбались.
Но положение делалось серьезнее с каждым днем. Дисциплина падала. Особенно плохо было во второй летучке. Начальник ничего не мог сделать с командой. Отказывались работать, грубили. Был даже случай отказа передвинуться на новое место по приказу начальника дивизии.
Разложение шло быстро. Когда при осмотре войск командир
Я решила сдать отряд, благо находился наивный человек, который охотно принимал его на себя, и уехать в Москву.
Отрядный комитет устроил в мою честь прощальное заседание. Председатель комитета открыл собрание витиеватой речью.
– Товарищи!
– начал он.
– Сегодня мы провожаем нашего уважаемого уполномоченного, который, которая так жертвенно работал, то есть работала, для нашей родины, то есть для нашей революционной страны! Товарищи! Что я хочу сказать? Наш третий отряд Земского Союза - самый отменнейший из всех отрядов! Почему же это так, товарищи? Я объясню вам почему, товарищи! В других отрядах нет уже ни продуктов для людей, ни фуража для лошадей! А у нас - всего достаточно. Сыты и люди, и животные. А почему же это так, товарищи? А потому, товарищи, что наш, то есть наша... уполномоченный...
Он говорил долго...
– Товарищи, - закончил он наконец свою длинную речь, - я желаю нашему уполномоченному, то есть нашей уполномоченной, счастья и благополучно доехать и прошу всех вас, товарищи, почтить ее память вставанием.
И все молча встали.
А позднее я узнала, что после моего отъезда тот же самый комитет постановил меня арестовать как буржуйку и контрреволюционерку, но я уже была в Москве.
* * *
– Васька, черт, вали сюда!
Солдат изогнулся и преувеличенно резким движением сбросил сумку на бархатный диван. Робкое веснушчатое лицо показалось из-за двери купе.
– Да ведь это, братцы, первый. Как бы нас того... не попросили бы о выходе?
– Вали, говорю, дура. Может, раньше и попросили бы, а теперь-то мы и сами попросим, - и солдат злобно покосился на меня.
– Важно, - сказал Васька, - здорово буржуи ездят.
– Отъездились. Ну, барыня, двигайся.
Но двигаться было некуда. Я сидела, прижавшись в угол, и его сапоги скоро оказались у меня на коленях. Я хотела уже встать с дивана, но солдат вдруг вскочил и бросился в коридор. Послышались крики, брань, задребезжали стекла. Поезд уже шел на всех парах.
– Вот это ловко, - орал мой сосед, - самого туда! Довольно покуражились, сволочи.
Я выглянула в коридор. Он был полон солдат. Все кричали, шумели, нельзя было ничего разобрать. Васька стоял, раскрыв рот, и напряженно смотрел.
– Что случилось?
– Да офицерские вещи в окно пошвыряли. Как бы самого не выкинули, осерчали дюже ребята.
Я села на прежнее место у окна
Тарахтели колеса. Забрав в кулак гимнастерку, Васька, почесывая грудь, вошел в купе.
– Отбился офицерик, - сказал он, - а я так и думал, его в окно вышвырнут.
– Чего стоишь? Садись, - сказала я, - курить хочешь?
Васька грязными, корявыми пальцами достал из моего портсигара папиросу и сел. Он видимо робел.
Васька ехал к себе домой. Он был счастлив, ему хотелось говорить про себя, про жену и семью. Через четверть часа я уже знала всю его жизнь. Я и не заметила, как вошел тот, другой.
– Васька, табак есть?
Я протянула ему портсигар. Он молча взял, но не поблагодарил.
– Вот что, ребята, - сказала я, - ехать нам долго, у меня чайник, харчей немного есть. Кто-нибудь сходите за кипятком, и давайте не ругаться, чтоб все по-хорошему было...
Сердитый промолчал. Но, когда поезд остановился, взял чайник и принес кипятку. На следующей остановке к нам набилось еще несколько человек солдат. В коридоре стояли и сидели сплошной массой, пройти нельзя было. За кипятком лазили в окно. Солдаты достали жестяные кружки, все пили чай, усиленно дуя и обжигая пальцы. Некоторые сидели на полу.
Меня не трогали. По молчаливому соглашению признали в своей компании. Старались не ругаться, но курили махорку и плевали на пол. Болела голова. Душевное напряжение сменилось усталостью...
Перед ночью я выходила на станцию. Солдаты высадили меня в окно.
– У, черт! Ну и гладкая же, - орал сердитый солдат, склонившись из окна вагона и таща меня за руки, - ну, ну, лезь что ли.
– Погоди! Погоди! Я ее сзаду подпихну, - пищал ласковым тенорком Васька, пихая меня снизу.
– А ты полегче! А то она тебе хребет сломит.
В Москве солдаты вытащили мои вещи и снесли их на извозчика.
– Будь здорова, сестрица!
– кричали они на прощанье.
"Сестра Толстого"
Я получила письмо от тетеньки Татьяны Андреевны Кузминской. Она ездила в Петербург повидаться с сыновьями и теперь возвращалась в Ясную Поляну. В Москве я должна была ее встретить и посадить на поезд, который шел в Ясную Поляну.
Задача была нелегкая. Транспорт был совершенно разрушен. Поезда шли с большим опозданием, вагоны были переполнены людьми, едущими на юг, обменивая у крестьян в деревнях одежду, материю, башмаки, мыло, папиросы на муку и хлеб. Все железные дороги были реквизированы, но можно было доставать особые квитанции на проезд в комиссариате путей сообщения. Железнодорожные станции были забиты народом. Люди лежали на полу, сидели на мешках и чемоданах, охраняя свой багаж от жуликов и беспризорных, которые так и шныряли по вокзалу, ища добычи... Иногда люди ожидали поезда несколько дней, а когда поезд приходил, многие не могли на него попасть. На ходу вскакивали на подножки, занимали все места в вагонах, забивали тамбуры, крыши, висели на подножках. В воздухе висела площадная ругань; трещали разбитые коробки и чемоданы; разлетались, рассыпались вещи. Иногда ранили, до смерти раздавливали людей.