Дочь
Шрифт:
– Пожалуйста, товарищи!
– А вы кто такая будете?
– Я дочь Толстого, Александра Львовна.
– Подождите минутку, - лохматая голова скрылась и через минуту снова появилась в окне.
– Ну, так и быть, возьмем вашу старуху, давайте-ка ее сюда!..
Я помчалась на другой конец платформы, где меня ждала тетенька.
– Скорей, скорей, тетенька, идем!
Добежали до пульмана. Тетенька задыхалась, я боялась, как бы у нее не сделался разрыв сердца. Носильщик втянул ее в вагон, я подпихивала ее сзади, едва успели втащить вещи. Третий звонок. Свисток. Тетенька, стоя на платформе, что-то говорила, но что -
А через несколько дней я получила от нее письмо. Она прекрасно доехала. Вагон был хорошо натоплен, чистый, и товарищи оказались приветливыми. "Они даже угощали меня жареным цыпленком, - писала она, - но были несколько разочарованы, что я оказалась не сестрой Толстого, а только его "бэль сёр"*. Но теперь, - заканчивала она письмо, - я уже никуда не поеду, только на тот свет".
"Судьбе вопреки"
– Почему бы нам не начать издавать Толстого?
– спросил меня приехавший из Петербурга писатель.
– Неужели вы никогда об этом не думали?
– Ну конечно, думала, - отвечала я, - но нельзя же издавать сейчас, когда все разрушается...
– Именно сейчас, в 1918 году, - сказал он со спокойной уверенностью, судьбе вопреки. Разве нельзя начать хотя бы редакционную работу?
– Из этого ничего не выйдет.
Но мысль запала. И чем больше я думала, тем возможнее и заманчивее казалось это дело.
Полные собрания сочинений, печатавшиеся до сего времени матерью, Сытиным и другими, были далеко не полными. Некоторые произведения, как, например, "Воскресение", были искажены цензурой, религиозно-философские статьи запрещены совсем, дневники и письма напечатаны лишь частично.
Друзья, с которыми я советовалась об организации этого дела, отнеслись к нему сочувственно. Мысль о созидательной, творческой работе во время всеобщего разрушения их увлекала. Особенно горячее сочувствие я встретила в Петербурге. Анатолий Федорович Кони, академики Алексей Александрович Шахматов, Всеволод Измаилович Срезневский, писатель Александр Модестович Хирьяков, толстовец-финн и другие, - все приняли горячее участие в организации, которой мы дали название: "Общество изучения и распространения творений Л.Н.Толстого" (позднее оно было перерегистрировано в кооперативное товарищество) .
В Петербурге мы собирались большей частью на квартире у моряка-толстовца. Несмотря на скромное положение редактора какого-то морского журнала, у него на Васильевском острове была прекрасная квартира, похожая на кают-компанию, со множеством картин с морскими видами по стенам. В царские времена этот толстовец-финн издавал отцовские запрещенные статьи, сидел за них в тюрьме, ввозил их контрабандой на своей яхте из Финляндии.
Для начала работ надо было достать денег. От сумм, вырученных от издания посмертных произведений отца и истраченных согласно его воле на покупку яснополянской земли для крестьян, осталось около 20 000. С помощью книгоиздательства "Задруга" нам удалось выцарапать из банка эти деньги.
Позднее книгоиздательство "Задруга" согласилось взять на себя издание первого Полного собрания сочинений Толстого и оплачивать нашу редакционную работу. К "Задруге" присоединились московская "Кооперация" и некоторые другие центральные кооперативные организации.
Первым нашим руководителем по работам в Румянцевском музее, где хранились все рукописи отца до 1880 года,
Стужа в нетопленом каменном здании с насквозь промерзшими стенами, куда не проникает солнце, где приходилось часами сидеть неподвижно, - хуже, чем на дворе. Согреться невозможно. Сначала остывали ноги, постепенно леденящий холод проникал глубже, казалось, насквозь промерзало все нутро, начиналась дрожь. Мы запахивали шубы, старались не двигаться, но дрожь усиливалась, стучали зубы.
Неизданная комедия "Зараженное семейство", начало повести "Как гибнет любовь", дневники, письма, варианты "Детства", бесконечные варианты "Войны и мира" были уложены в двенадцати желтеньких ящиках, набитых так, что, когда вынималась рукопись, запихнуть ее обратно было почти невозможно. Мать любила рассказывать, как один из братьев убирал кладовую и выбросил в канаву вместе со всяким хламом груду бумаг. "Хорошо, что я заметила, - заключала она свой рассказ, - я глазам своим не поверила, когда увидала, что это рукописи "Войны и мира". Кабы не я, все рукописи погибли бы".
Забывая холод и голод, мы читали новые сцены, характеристики героев "Войны и мира", и бывало иногда непонятно и обидно, зачем отец выбросил те или иные страницы.
Мы радовались, как дети, когда удавалось разобрать трудные слова, хвастались друг перед другом. Машинистки состязались в количестве напечатанных листов.
Брат Сергей и я проверяли дневники. Сначала он следил по тексту, затем я. Мы привыкли к почерку отца, но все же нам приходилось прочитывать одно и то же бесконечное число раз, находя все новые и новые ошибки. Мы особенно торжествовали, когда находили такие ошибки, как, например, Банкет Платона, как было напечатано в дневниках издания Черткова, который оказался Биномом Ньютона.
Работа увлекла решительно всех. Среди нас были знатоки иностранных языков. Они выправляли французский текст переписки отца с тетенькой Татьяной Андреевной. Это были дамы, гладко причесанные, в стареньких, когда-то очень дорогих шубах.
Моряк-толстовец, хороший фотограф, работал в другом помещении, снимал неизданные произведения отца. В то время нам мерещились новые бои с большевиками на улицах Москвы, разрушение, гибель рукописей. Мы переписывали, фотографировали и держали копии в разных местах. Одна из копий неизданных произведений была даже послана в Стэнфордский университет, в Калифорнию.
К двенадцати часам, когда дрожь во всем теле делалась совершенно невыносимой, звали пить чай. Каждый из нас брал с собой свою посуду, принесенную из дома, завтрак, и мы все шли вниз в подвальный этаж. Откуда-то приносились громадные чайники с кипятком.
Профессора, ученые, исхудавшие музейные работницы, сняв перчатки, грели руки о дымящиеся кружки. Бережно, стараясь не расплескать, они несли драгоценную мутную жидкость, напиток из сухой моркови и земляничного листа, который мы называли чаем, каждый разворачивал свой пакетик с завтраком: кусочек пайкового хлеба, две картошки, сухую воблу.