Дочь
Шрифт:
Что же касается двух других обвиняемых - членов правления кредитного товарищества, - то они также являются типичными представителями кулаков с их вредительской психологией, стремящейся сорвать и аннулировать всю плодотворную деятельность компартии в деревнях. Так формулировалось обвинение.
Один из свидетелей доказывал, что доктор не обращал никакого внимания на правительственные циркуляры и не давал никаких отчетов губземотделу о деятельности кредитного товарищества. Чиновник из губземотдела подтвердил показание этого свидетеля.
– Я видел такую бумагу на столе председателя, -
– Разрешите спросить, какой вид был у той бумаги, о которой вы говорите? спросил Арсеньев.
– Это была небольшая бумага, сложенная вчетверо.
– Может быть, вот эта?
– спросил доктор, вынимая бумагу из портфеля.
– Да, да эта самая!
– Я прошу ее огласить!
– сказал доктор, подавая бумагу председателю.
– А какое это имеет значение?..
– Это имеет большое значение, - настаивал доктор, - эта бумага - заказ на семена овса. Я никогда не скрывал ни одного циркуляра от местных властей...
– Поговорим об этом позднее, - перебил председатель и поспешно сунул бумагу в свой портфель.
Следующим свидетелем вызвали вдову, не получившую вовремя кредита.
– Что вы имеете заявить по этому делу, гражданка?
– Что заявить? Безграмотная я вдова... всякий может меня обидеть, обойти вдову несчастную.
Было совершенно ясно, что заранее принято решение осудить правление кредитного товарищества. Все вело к тому.
Во время перерыва, когда я вышла во двор подышать чистым воздухом, крестьяне окружили меня.
– Александра Львовна, Александра Львовна, поговорить с вами хотим.
Я пыталась отойти, но они всей толпой окружили меня.
– Что они дурного сделали? За что их судят? Поговорите с судьями, ведь лучшего председателя у нас не было. Скажи им!
Они кричали в страшном волнении, перебивая друг друга, напирали на меня.
– Друзья мои, - сказала я, со страхом оглядываясь кругом, - не губите ни себя, ни меня! Пожалуйста, отойдите. Вы не представляете себе, в какой мы опасности! Если партийцы увидят, что вы разговариваете со мной, они сейчас же обвинят меня в заговоре против правительства. Подите, поговорите сами с председателем суда!
Крестьяне меня поняли и отошли. Мне было противно, грустно и обидно. Я почти всех их знала с детства. С некоторыми мы вместе выросли, другие состарились на моих глазах, со многими мы были друзьями и на ты. А теперь я не могла даже поговорить с ними.
Председатель вышел на крыльцо с небольшой группой коммунистов и курил. Крестьяне подошли к нему и, перебивая друг друга, говорили ему что-то. Я только уловила несколько слов: "Хороший человек... Нам лучше не надо... Справедливый, всем старается помочь". И вдруг громко раздался молодой звонкий голос: "Это все комсомольская ячейка мутит! Уберите вы этих бездельников из Ясной Поляны, не нужны они нам!"
Поднялся крик, шум, напрасно председатель суда старался успокоить крестьян, и вдруг, заглушая всех, прозвучал крикливый громкий голос:
– Товарищи! Не комсомольская ячейка, а Толстая агитирует против партии!
Опять
– Я все слышал, товарищи, - заорал он не своим голосом, - я все знаю! Толстая вооружает крестьян против советского правительства. Товарищи! Когда мы наконец избавимся от этих буржуев?! Долой вредителей! Долой врагов народа и пролетариата!
Опять загудела толпа. Тщетно старался председатель ее успокоить. Дело пришлось отложить и перевести его в тульский окружной суд. А я в ту же ночь выехала в Москву к Калинину.
– А вы небось не знаете, Александра Львовна, кто эти судьи-то были? спросил меня знакомый крестьянин, когда суд уехал.
– Про председателя я ничего не скажу, не знаю, - тульский он, а двое других - здешние. Вот тот, кто слева сидел, высокий, костлявый, с длинным носом, несколько лет тому назад за убийство жены судился. А второй, что справа сидел, чернявый, тот, что узкие глазки щурил и ухмылялся, когда доктор говорил, - этот уж два раза сам под судом был, первый раз за то, что девчонку изнасиловал, а второй раз за то, что заключенных пытал. Нализался и пьяный вывел их на мороз во двор и стал их из шланга поливать. Едва выжили.
Не знаю, исполнил ли Калинин мою просьбу и центр повлиял на решение суда, но доктора Арсеньева и двух других членов правления условно приговорили к трем годам тюремного заключения.
Глубокой иронией звучали слова адвоката, защищавшего Арсеньева:
– Граждане судьи!
– заключил он свою речь.
– По-видимому, доктор Арсеньев не может угодить ни одному правительству. Царское правительство преследовало его за либеральные идеи; советское правительство преследует его за контрреволюционную деятельность. Он никак не может попасть в тон, как певец с хронической простудой!
Начало сталинской политики
Злостные придирки коммунистов, ревизии в школах и музее продолжались главным образом со стороны местных властей. Приходилось ездить в губисполком и в Москву, давая объяснения и прося защиты. Неожиданные налеты партийцев нагоняли страх на всех сотрудников, мешали работать.
Иногда совершенно неожиданно под вечер приезжала группа большевиков из губпарткома. Они привозили с собой пряники, конфеты для детей, подарки и советскую пропагандную литературу.
Усилилась антирелигиозная пропаганда, детей священников выгоняли из школ, установили шестидневную неделю с тем, чтобы ученики посещали школу и в воскресенье. Не исключалось и Пасхальное воскресенье. Коммунисты требовали, чтобы в этот день школы были открыты. Я отказывалась исполнить требование партийцев. Комсомольская ячейка нажимала.
Машка оказалась между двух огней. Она не хотела огорчать крестьян родителей детей, - настаивая на требованиях партийцев, и не хотела выступать против меня. С другой стороны, она боялась, что ей попадет по партийной линии. Прислали коммуниста из Тулы. Он долго говорил со мной, требуя, чтобы учителя давали уроки в Пасхальное воскресенье. После долгих разговоров он, наконец, согласился собрать всех учителей и решить вопрос общим голосованием.