Дочь

Толстая Александра

– Кто эти два человека, которые преследуют нас, как тени?
– спросила я на другой день у Куроды-сан*.

– Полицейские агенты. Таков обычай в Японии. Они приставлены, чтобы охранять вас.

– Охранять? От кого? Сыщики? Значит, нам не доверяют и следят за нами! Это ужасно неприятно!

– Да... Но это всегда так, полиция особенно тщательно охраняет приехавших из советской России.

– Но неужели правительство может нас заподозрить? Мы же не советские агенты... Может быть, можно попросить снять это наблюдение?
–

Я возмущалась.

– Нет, это бесполезно, - спокойно возразил Курода.
– Они перестанут следить, когда сами убедятся в вашей благонадежности. Но это будет не скоро. Вам придется с этим примириться.

На другой день я подписала договор с газетами "Осака Майничи" и "Токио Ничи-Ничи", и мы поехали в Токио, откуда я должна была начать свое лекционное турне по приглашению этих газет.

Один из полицейских провожал нас в вагоне. Странные это были сыщики. Совсем не такие, как у нас в России. Здесь они не скрывались, не таились. Они явно следили за нами, прилипали как-то, и не было никакой возможности от них отвязаться.

Не успели мы приехать в Токио, как и здесь появился полицейский агент. Он приходил ежедневно. Передней в квартире не было, входная дверь вела прямо в столовую, он входил, садился и просиживал так с утра до вечера.

Я теряла терпение.

– Неужели вы не понимаете, - как-то сказала я ему, - что это неделикатно. Мы хотим обедать, а вы, чужой человек, сидите здесь, навязываете нам свое общество.

Он вскочил.

– Простите, пожалуйста! Solly!
– и стал кланяться быстро-быстро, как фарфоровая фигурка.
– Я могу посидеть и на дворе.

На другой день шел дождь. Полицейский сидел на скамейке на дворе, ходил взад и вперед, промок, и, в конце концов, мы пригласили его войти в дом.

Один раз он пришел с торжественным видом, неся что-то в руке, особенно приветливо и значительно улыбаясь.

– Простите меня, - сказал он.
– Я плохо говорю по-русски, я не могу выразить вам все, что я чувствую, но вы поймете, я так люблю Толстого, я его поклонник.

Он волновался. Тонкие руки, путаясь, развязывали узелок шелкового цветного платка (фурусики). Он вынул большой портрет моего отца:

– Вот, подпишите, пожалуйста!

Я подписала..

Через несколько дней он принес книги: "Так что же нам делать?", "Не убий", "Царство Божие внутри вас" и др. и снова просил подписать.

– Я читал всего Толстого, все, все, что он написал, а эти религиозные философские книги мне особенно нравятся. Пожалуйста, подпишите.

– Но как же ваша полицейская служба вяжется с тем, что отец писал в этих книгах? "Не убий", например, где он писал о непротивлении злу насилием. Вы знаете, мой отец был против всякого насилия, следовательно, и против полиции.

Он или не понял меня, или не хотел спорить (японцы никогда не спорят). "Я люблю эти книги, - повторил он.
– Он имел

на меня большое влияние. Я рад, что вижу его дочь. Вот это мой скромный подарок вам".

И он положил передо мной аккуратно завязанный в узелок шелковый платок.

– Спасибо, но я не могу принять вашего подарка.

– О, это большая обида.
– Лицо его побагровело, и мне показалось, что он вот-вот расплачется.
– По-японски, если отказываетесь от подарка, - очень, очень обижаете, - повторял он.
– Пожалуйста, возьмите.

И я взяла. В узелочке оказались яблоки и апельсины.

– Никогда не поверила бы, что я буду рассуждать о взглядах своего отца с сыщиком и брать от него подарки, - говорила я своим друзьям.
– Но они какие-то не настоящие, не такие, как были у нас в России.

– Может быть, но если бы этому человеку с розовыми щечками и усиками пришлось защищать императора и родину, он защищал бы их как лютый зверь и не задумался бы убить и умереть в борьбе.

И все-таки он надоел нам.

– Нельзя ли нас как-нибудь избавить от сыщика?
– спросила я у сотрудника газеты "Ничи-Ничи", нашего друга Идзюми-сан.
– Он сидит у нас целыми днями, ходит всюду за нами...

– Нет, не надо, - решительно сказал Идзюми-сан.
– Этого полицейского, который к вам ходит, я знаю. Он очень хороший человек. Пусть ходит. Когда надо идти в магазины - пусть помогает, надо вещи таскать - он тоже помогает, купить что-нибудь - он тоже помогает. Пусть ходит, он хороший, настоящий толстовец.

Делать было нечего. Когда мы переезжали, сыщик пришел, таскал нам вещи, бегал за такси и все кланялся и улыбался.

Хороший человек, настоящий толстовец!

Новые веяния

Почти все дети ходят в детские сады и в школы в европейской одежде. В Токио мы жили недалеко от школы. Каждое утро я наблюдала, как девочки-подростки шли в школу и из школы.

Эмансипация японской женщины идет главным образом через школы. Влияние иностранных учительниц, многие из коих американки, - сильно. Детские сады, школы переходят на европейскую одежду, причем форма этой одежды проста, удобна и небезобразна. Темные шерстяные платья, иногда матроски, чулки и башмаки, но еще, должно быть, пройдет немало времени, пока японская женщина приобретет привычные для европейского глаза манеры. Я почти не видела, чтобы японка умела носить европейское платье.

От тасканья детей на спинах, скрюченного положения на татами - дети не растут нормально: недаром статистика показывает, что за последнее время, когда дети получают правильное воспитание в садах, школах, - рост японцев значительно увеличился.

– Жили, - говорит Конисси-сан, старый друг моего отца, когда я начала с ним разговор на эту тему, - жили и гораздо были здоровее. Теперь выдумывают разные новшества. Наши дети все на рисе росли. Молоко матери и рис - вот и всё. Коровьего молока не знали.