Дочь
Шрифт:
С первого взгляда дом Екой-сан показался нам скромным, даже серым. Я не понимала, почему он так торжественно повел нас в этот маленький домик, когда рядом у него был большой просторный дом, гораздо новее и блестящее. Но я ничего не сказала и хорошо сделала, потому что такое непонимание было бы равносильно тому, как если бы я восхищалась полированной базарной мебелью, не замечая рядом стоящей мебели времен Людовика XVI.
"Они (аристократия Ашигава) любили жить в маленьких хижинах, - пишет Окакуро Какузо, - таких скромных на вид, как простые
Сначала это казалось нам странным, но постепенно мы проникались тем, что красота скрытая особенно прекрасна.
У японцев есть слово "сибуи", или "шибуи" (звуки с и ш часто сливаются, как л и р). Но сколько я ни старалась проникнуть в глубину смысла этого слова, уловить всю тонкость его - мне не удавалось это сделать. Если платье вульгарно - оно не может быть "сибуи", если букет цветов аляповат, безвкусен - он не может быть "сибуи". Я стала думать, что это просто, что я понимаю, и вдруг один японец мне сказал:
– Ну, как мне вам это объяснить? Представьте себе вечер, закат, озеро, вода совершенно неподвижна. И вот тишину и покой нарушает всплеск. Лягушка прыгнула в озеро. На поверхности вода расходится в круг - шире, шире. Это и есть "сибуи".
Сансом в своей книге "Япония" так характеризует это слово: "Шагуны Ашигава, - пишет он, - развили вид роскоши, далекой от богатой и пресыщенной роскоши, которую японцы называют "сибуи", или "суровой", идея, которая может быть лучше понята путем сравнения сладкого фрукта с кисловатым".
Иногда мне казалось, что скрытая красота и есть "сибуи".
Одна японская дама подарила мне черную простую лакированную коробочку. Когда я открыла ее, на внутренней стороне крышки был изумительно тонкий рисунок золотом. Подкладка на хаори - верхней одежде японцев - всегда красивее, чем верх. Самураи никогда не выставляли напоказ ценные лезвия сабель, а прятали их в ножны.
По-моему, дом Екой-сан - несомненно "сибуи" - построен из нестроганого потемневшего дерева.
– Я привез его с одного северного острова, - сказал он.
– Это простой, крестьянский дом, но ему семьсот лет.
В каждой комнате разная отделка. В одной - причудливо изогнутый бамбук, в другой - красное, или камфорное, дерево, в третьей токонома* отделялась необыкновенно живописным деревом в коре. Ни в чем нет симметрии, и вместе с тем во всем - полная гармония. В первой, самой большой комнате Екой-сан указал нам на судебные грамоты на стене - тяжба из-за быка с соседями, происходившая семьсот лет назад. Все комнаты почти пустые, но то,
Нарушает гармонию портрет моего отца, нарисованный тушью на какемоно и вывешенный здесь сегодня в честь моего приезда.
– Смотрите, - говорит Екой-сан, - он смотрит на нас как живой.
В самой маленькой комнате Екой-сан угощал нас чаем. Это не чайная церемония, мы все сидели на полу как попало, вытянув или поджав по-турецки ноги, как обычно сидят европейцы в японских домах, но мы пили тот самый густой зеленый чай, который всегда подают на чайных церемониях и от которого кружится голова. Окно раздвинуто.
– Вы видите эти бамбуки за окном, эти горные растения и траву, - сказал Екой-сан.
– Я привез их с далеких гор, куда редко заходит нога человеческая... Я приезжаю сюда в Одавару каждую субботу, в дождливые дни и сижу здесь совсем один, смотрю на эти горные растения, дождь шелестит по листьям бамбука, шумит ветер, я переношусь мыслями далеко в горы, думаю часами, иногда сочиняю танки. Это комната "ночного дождя". Иногда я сижу в другой комнате.
И он повел нас в комнату побольше, окна которой выходили в сторону океана.
– Вы слышите, как шумит море, как шелестят камни. Музыку эту - равномерный прибой моря - можно слушать часами... Но что я особенно люблю, это когда однообразие этих звуков нарушается вдруг гудением гонга из буддийского храма...
У Екой-сан лицо неподвижное, но умное, он мало улыбается, почти не смеется.
– Недавно я сочинил стихотворение, - сказал он. Тотчас же, закрыв глаза и немного раскачивая туловище из стороны в сторону, запел заунывным, внутренним голосом.
– Что это?
– Стихотворение про вашего отца - про старца. Трудно его перевести, здесь игра слов. Говорится про траву Окина Гуса, окина - значит старый.
– И он перевел мне его:
Холодно сегодня!
Холодно и в Ясной Поляне, я думаю!
Глубокой осенью могила старца
Орошается тихим, ровным дождем.
Листья Окина Гуса, которые мы сбирали,
Напоминают нам старые времена,
И мы до глубокой ночи говорим
Об Окина - великом старом человеке.
Листья Окина Гуса давно завяли, увы!
Но семена, посеянные великим старцем,
Укрепились в почве Страны восходящего солнца.
Пусть прорастают семена, пусть растут листья!
Смотрите! Трава Окина - жива.
Она укоренилась в Стране восходящего солнца.
Распускайтесь, почки! Растите, листья!
И я молю тебя о том, чтобы распустились цветы!
У Екой-сан маленький сад: старые, серого камня, покрытые зеленоватой плесенью фонари, похожие на грибы, прудик с неправильными изгибами, блестящими листьями водяных лилий на поверхности прозрачной воды, нагроможденные как будто в беспорядке камни, старые, еще дедовские мандаринные и апельсиновые деревья, усеянные тяжелыми плодами, а в конце - ворота, сделанные из простого бамбука и древесной коры.