Дочь
Шрифт:
– Они просят вам сказать, что читали Толстого и очень рады вас видеть. Им очень хотелось бы подробнее знать о революции. Они читают газеты, до них доходят разные слухи, но они не знают, что правда и что нет.
Исида замолчал, склонив голову набок, вопросительно поглядывал то на крестьян, то на нас. Сидевший с краю, постарше других, с серебряными нитями в волосах, высокий жилистый сухой человек поставил перед собой чашечку с рисом, из которой ел, тяжелые, висевшие широкими крыльями шелковые рукава опустились, сложились. Он уперся руками в колени и заговорил:
– Они
– переводил Исида, - нужна ли народу индустриализация? что делается правительством для крестьян?
Я отвечала.
– Они также интересуются, как происходят выборы.
Они удивились, когда узнали, что в России нет тайного голосования. А когда я сказала, что в России только еще предполагается ввести всеобщее обучение, Исида с гордостью сказал:
– В Японии всеобщее обязательное обучение введено шестьдесят лет тому назад.
Но больше всего их интересовал ответ на вопрос: должен ли в России старший сын наследовать профессию отца? И когда услыхали, что в России все сыновья имеют равные права, очень удивились и громко, разинувши рты, простодушно, по-детски хохотали.
– У нас не так, - сказал Исида-сан.
– Даже если отец пьянствует, проживает все свои деньги, сын обязан жить с ним и крестьянствовать. Здесь недалеко есть скала и крутой обрыв. С этой скалы бросился несчастный сын - не мог перенести тяжесть жизни с плохим отцом.
Снова и снова мы сталкивались в жизни японцев с отношениями отца и старшего сына. Традиция-обычай приводил к страшным семейным драмам, играл первенствующую роль в жизни японцев. Мы еще так недолго были в Японии, а уже много раз сталкивались с этим вопросом.
Утром Исида повел нас гулять. Толпа ребятишек - мальчиков, девочек, с прибинтованными к спинам младенцами, - щелкая гэта, бежала за нами. Мы пришли к старинному деревянному шинтоистскому храму. Издали он показался мне пестрым. Подойдя ближе, мы увидели, что все стены покрыты разными иероглифами, орнаментами, фигурами, целыми композициями. Мое внимание привлекла картина: молодой японец с кувшином стоит у ключа, могучим потоком льющего из скалы.
– Что это?
– спросила я.
– Это целая история. Хороший старший сын очень любит своего отца. Он хочет все сделать для него. Отец любит пить пиво, но сын беден, у него нет денег, чтобы покупать отцу пиво. И вот он, грустный и задумчивый, бредет по лесу и вдруг видит, как из скалы бьет сильный ключ, и он слышит запах пива. Это Бог вознаградил сына за его горячую любовь к отцу и источник воды превратил в источник пива.
Опять та же тема, хотя с вариациями. Исида очень хорошо говорит по-русски, но язык его напоминает язык хорошей старинной хрестоматии.
Нас поражает количество надписей на стенах.
– Это молитвы, - говорит Исида-сан.
– Почти все они выражают смирение и покорность воле Бога. Вот, например: "Мы не ожидаем прекращения дождя, а усердно продолжаем работать на рисовом поле".
Мы обошли храм кругом. На задворках лежала большая, больше натуральной величины, красная, одноглазая, страшная голова.
– Что это? Почему одноглазая?
– Это святой - Дарума-сан, -
– У него совсем не было глаз, ему "дали" (т.е. нарисовали) один, потому что в этом году был хороший урожай табака, вот если будет хороший урожай шелковицы - ему дадут второй глаз.
– А где же ноги у этого святого?
– Ног нет, он молился, сидя без движения семь лет, и ноги у него пропали. Крестьяне очень любят этого святого, его часто можно видеть около храмов.
За 10 центов Исида купил нам две небольшие головы Дарума-сан с белыми глазами. И я загадала, что дам своему святому один глаз, когда напишу книгу об отце, второй же - когда попаду обратно на родину. Голова цела у меня до сих пор. У святого все еще один глаз, другой белый. Доживем ли мы с ним, не знаю. Картон, из которого он сделан, потрескался, краска облупилась...
Вечером пришли четыре сельских учителя - скромные, тихие, конфузливые трое мужчин, одна женщина. Они учат в местной сельской школе. В ней 7 классов. Учат всем предметам, подготавливая к средней школе. Всего японцы учатся 18 лет.
– Какой же главный предмет в школе?
– спросили мы.
– Мораль.
– Что это такое?
– Буквальный перевод - это учение о том, как должен поступать человек. У нас такое правило: если даже ученик хорошо выдержит экзамены по всем предметам, но не выдержит экзамена по морали, он не может больше учиться, и тогда ему будет трудно, почти невозможно найти службу. Мораль - это самый главный предмет.
– Как же он преподается?
– Сначала в самой простой, легкой форме, постепенно углубляется, расширяется, в университетах это уже философия Конфуция, Лао-Тзе.
Мы спросили, есть ли в школах наказание.
Учителя не сразу поняли.
– Конечно, нет!
– с живостью воскликнул Исида.
– Ну, а что вы делаете, если ученик не хочет приходить в школу?
– Этого не бывает. Здесь, в этой школе, у нас есть ученики, которые ежедневно ходят в школу с гор, за 15 верст.
– Ну, а что вы делаете с неспособными, с трудными?
– Чем труднее, тем внимательнее к нему относятся. Если ученик неспособный, с ним занимаются отдельно.
Учителя пригласили нас в школу. Мы пошли на другое утро. К сожалению, занятий не было из-за январских праздников. Но учительница и один из учителей показали нам все, что можно было. Здание большое, двухэтажное, с высокими, на солнце, классами, оборудованными по-европейски.
Когда я просматривала учебники, мне показалось, что все это знакомо мне с детства. Учителя по картинкам показывали нам, как с первых же классов проводится преподавание морали.
Вот мальчик нашел на улице карандаш, он не должен его оставлять себе, а должен сейчас же его отдать.
Птичка попалась в комнату, нужно освободить ее, каждый должен представить себе, как тяжела несвобода.
Отец упрекает сына за то, что сын бросает на дорогу мусор. "Подумай, говорит он, - как неприятно это должно быть другим". А вот женщина лежит на полу среди комнаты. Другая женщина склонилась над ней. В руках у нее кувшин с водой и еда. Соседка пришла проведать больную.