Доченька

Дюпюи Мари-Бернадетт

Эту тщедушную девочку с вьющимися черными волосами звали Мадлен. Круглая сирота, она попала в приют сестер конгрегации Святого Сердца Девы Марии в 1940 году. Ей тогда не исполнилось и двух лет. Несколько месяцев назад Мадлен заболела бронхопневмонией, и «мама Тере» совершила невозможное, чтобы вырвать девочку из когтей смерти. Малышка все еще была очень слаба, и мадемуазель Берже внимательно следила за состоянием девочки, опасаясь рецидива. Однако когда подошла Камилла, Мадлен подвинулась, освобождая ей место на втором колене любимой «мамы Тере».

Мать Мари-де-Гонзаг доброжелательно

улыбнулась:

— Мы не променяли бы нашу мадемуазель Мари-Терезу ни на какие сокровища мира, я не устаю благодарить Создателя за то, что она с нами… Но Господь дал ей только два колена, а у нас сорок пять воспитанниц!

— Скажи, мама Тере, ты подстрижешь мне волосы, как у Камиллы? — спросила малышка, проводя ручкой по волосам дочери Мари, которые доставали до лопаток.

— Нет, дорогая! — ответила маленькая женщина, ласково касаясь ее длинных, до пояса, волос, красиво обрамлявших лицо девочки. — С такой прической, как сейчас, ты намного симпатичнее!

Другая девочка, пробегая мимо, подошла и, поцеловав мадемуазель Берже в щеку, спросила тонким голоском, опуская глаза долу:

— Ты меня любишь так же, как Мадлен? Скажи, мама Тере!

— Вот уж вопрос так вопрос! Конечно, Полин! — заверила ее мадемуазель Берже. — Все вы — мои дети. И всех я люблю одинаково. Помните об этом, даже когда сами станете бабушками! Обещаете?

У Полин Зилдеман была совсем другая история. Девочка попала в приют почти в то же время, что и Мадлен, ей было тогда семь лет. Вместе с Полин привезли и ее младшую сестренку. Они происходили из еврейской семьи. Полин была спокойным, старательным ребенком, ее все любили. Она заботливо опекала свою сестричку Мирей, за которую чувствовала себя ответственной. Мадемуазель Берже вздохнула. Скоро Полин с сестрой уедут, а она так тяжело переносит расставания… К счастью, этих девочек ждет светлое будущее: их родители были живы. Словно прочитав ее мысли, Полин произнесла с чувством:

— Я уезжаю, но всегда буду помнить тебя, мама Тере!

— Идите, мои хорошие, поиграйте с подружками! И ты тоже, Камилла! — сказала мадемуазель Мари-Тереза твердо, пытаясь скрыть волнение.

Девочки нехотя отошли, но к «маме Тере» уже спешила маленькая Женевьева. У этой светловолосой девочки была стрижка каре, ее лоб закрывала легкая челка. Девочка тоже была очень привязана к мадемуазель Берже, и та встретила ее ласковым взглядом:

— Женевьева, тебе надоело играть с подружками?

— Нет, но я хочу у тебя спросить…

— Что ж, спрашивай!

— Сестра Мари-Этьен… Я ее очень люблю. Можно ей немного отдохнуть?

Мари с интересом слушала девочку. То, о чем поведал мелодичный голосок Женевьевы, напомнило ей о тяжелых военных временах, ставших для приюта настоящим испытанием.

— Мама Тере, у сестры Мари-Этьен болят пальцы, это из-за ревматизма. Они у нее все искалеченные! И она ходит с палочкой! А мне так хочется, чтобы она отдохнула! Хорошо-хорошо отдохнула! Можно, я вместо нее поработаю на кухне?

Мадемуазель Берже и Мари, обе растроганные, обменялись взглядами. Женевьева между тем продолжала:

— А правда, что у нас сегодня будет полдник? Все говорили, что у нас почти нет еды, а сестра Мари-Этьен советовала закрыть

глаза и представить, что хлебный мякиш — это сдобная булка, а корочка хлеба — шоколадная…

Мари рассмеялась. «Мама Тере» ласково поцеловала девочку и с улыбкой сказала:

— Не волнуйся, Женевьева, иди поиграй еще немного! Самое плохое позади, и скоро вы будете кушать досыта. Смотри, твоя лучшая подружка Малу машет тебе рукой! Она тебя ждет…

Повеселевшая Женевьева подбежала к подружке и, обняв ее за плечи, увела к другим девочкам. Мадемуазель Берже вздохнула:

— Знала бы ты, милая моя Мари, как часто мы оказывались на волосок от катастрофы! Особенно мы боялись за Берту, одну из самых старших девочек, и за ее маму Клару. Однажды в воскресенье, когда церковь, как ты знаешь, открыта для посещений, все воспитанницы были на мессе, кроме Берты и ее матери — они иудейки. Они остались в кухне. И как раз в это время в аббатство явились немцы. Думаю, они просто хотели полюбоваться памятником архитектуры, но мимоходом могли увидеть то, что не предназначалось для их глаз… Они увидели Берту и стали ее расспрашивать. Девочка, испугавшись, бросилась в часовню. Они не стали ее задерживать. Думаю, решили, что ребенок просто опоздал к началу службы.

Мать Мари-де-Гонзаг, до этого не принимавшая участия в беседе, перекрестилась:

— Благодарю за это нашего покровителя, святого Стефана! Ужасные времена миновали, и наша земля снова свободна. Заканчивая историю, начало которой рассказала вам мадемуазель Берже, добавлю, что я наказала Берте вместе с матерью спрятаться в соломе, в зернохранилище. Они несколько часов просидели там, дрожа от страха. И слава Богу, что у нас есть дверь, там, возле кухни, ты знаешь, Мари, через которую можно пройти в гумно! Мы всегда боялись воскресений: на мессу собирались все горожане и иногда приходили немецкие «гости». Но мы не могли запретить немцам посещать церковь. Иногда они являлись и в дни религиозных праздников. Некоторые все осматривали и уходили, другие оставались на службу. Но последние, как правило, вели себя в храме должным образом. Я до сих пор слышу звук их шагов! Они шли, чеканя шаг, словно на плацу! Каждый раз у меня замирало сердце…

У Мари по спине побежали мурашки.

— Сказать по правде, мы никогда не чувствовали себя в полной безопасности, — подхватила мадемуазель Берже. — Немцы часто приходили в монастырь и требовали, чтобы их впустили. Счастье, что мадемуазель Соланж говорит по-немецки! Каждый раз она подолгу разговаривала с нежданными гостями, и ей удавалось отговорить их. Мы в это время прятали еврейских беженцев и сирот. По вечерам мы все собирались вместе — монахини и учителя — и разрабатывали план на случай, если…

— Но больше всего страху мы натерпелись во время их последнего визита, — снова заговорила мать Мари-де-Гонзаг, и в ее голосе можно было уловить пережитый ужас. — Немцы вошли в приемную, и на этот раз они прямо обвинили нас в том, что мы укрываем евреев. Якобы об этом им сообщил какой-то горожанин. Солдаты с автоматами окружили монастырь. Мы решили, что все кончено.

Мать Мари-де-Гонзаг дрожала всем телом. Мадемуазель Берже усадила ее рядом с собой на скамейку и продолжила рассказ: