Доченька
Шрифт:
«Господи! Надо поскорее сжечь его!»
Она вскочила с постели. Но в бюваре конверта не оказалось.
«Ничего не понимаю! Я сама его туда положила!»
Напрасно Мари снова и снова перерывала вещи в чулане. Охваченная паникой, она пыталась найти объяснение этому непонятному исчезновению.
— Кто это сделал, кто? — воскликнула она, не помня себя от беспокойства.
— Что сделал, мамочка?
Лизон произнесла эти слова шепотом. Мать со свечой в руке подошла к ее кровати.
— Это ты взяла письмо к дяде Адриану?
— Нет, мамочка.
— Кто тогда? Нанетт не могла этого сделать!
Девочка опустила
— Лизон, если ты решила пошутить таким образом, это плохо, очень плохо. Я думала, ты честная и искренняя девочка.
Дочка заплакала, испуганная холодной яростью в голосе матери.
— Мама, прости меня, пожалуйста! Когда тетя Леони пришла сюда, в нашу комнату, отдохнуть перед ужином, я была с ней. Я так радовалась, что она приехала! Я ей сказала, что ты написала письмо дяде Адриану, думала, ей это будет приятно. И еще я ей сказала, что они вдвоем могут приехать к нам на приютский праздник, как раньше… А потом я спустилась в кухню. Но клянусь тебе, я не брала письмо, я даже не знаю, где оно лежит… Если хочешь, я помогу тебе его искать!
У Мари, казалось, остановилось сердце.
— И ты сказала Леони, что письмо в чуланчике?
— Нет, мамочка, я этого не говорила!
Лизон запиналась на каждом слове. Слезы у нее лились в два ручья. Матильда шевельнулась в кроватке. Мари устыдилась своего поведения. Обняв старшую дочь, она стала ласково ее успокаивать:
— Перестань плакать, Лизон, я тебе верю. Тетя Леони нашла письмо и взяла его с собой. Она отнесет его на почту в Бриве. Она просто решила мне помочь. Дорогая, прости меня, я тебя напугала! Я знаю, что ты никогда меня не обманываешь!
Лизон понемногу успокаивалась, прижимаясь к матери. Девочке вдруг показалось, что она на мгновение попала в незнакомый мир, где любимая мамочка превращается в злобную фурию, а тети воруют письма… Воспоминания об этом коротком пребывании в мире взрослых тревожили девочку, она не понимала, что пришла, наконец, и ее очередь повзрослеть…
Мари никак не удавалось уснуть. Она снова и снова представляла себе Леони с конвертом в руке. Что она сделала с письмом? Вскрыла и прочла? При мысли об этом Мари затошнило. Письмо — это нечто очень личное, послание, адресованное конкретному человеку!
— Если бы я только знала, как ее найти! Ну почему Леони это сделала? Я была так рада ее приезду! Она не имела права! Я никогда не пойму ее!
Через окно в комнату проникал голубоватый свет неполной луны. Мари рассматривала предметы обстановки, освещенные этим призрачным светом, и думала о своей жизни. Ей тридцать пять лет, и за все эти годы она так редко чувствовала себя счастливой! Детство ее прошло здесь, в обазинском приюте, это был долгий период метаний между безмятежностью и страхом. Ощущение внутреннего спокойствия под крылом у монахинь, вдали от тягот и забот этого мира, и тут же — отчаяние от осознания того, что рядом нет ни одной родной души…
Много счастливых моментов она испытала в фермерском доме в «Бори», у Нанетт, которая окружила ее своей заботой. Там Мари чувствовала, что ее любят, пекутся о ее благе. И еще она открыла для себя нежную привязанность ревнивца Пьера, который очень сильно любил ее, по крайней мере, в те времена…
Мари села в постели. Ей показалось, что в своих размышлениях она приблизилась к ключевому, очень важному моменту. Масса
Сердце молодой женщины болезненно сжалось. Она прошептала:
— И все-таки мы были счастливы вместе! Если бы не умер наш первый малыш, мы могли бы стать счастливой семьей! Если бы только Леони не появилась в «Бори»! Если бы ее не было, я бы научилась со временем удовлетворять желания своего мужа. Леони все испортила, все! И сегодня она забрала мое письмо к Адриану. Ненавижу ее, я ее ненавижу!
Мари зарылась лицом в подушку, чтобы выплакать свою боль. Ее сердце сжималось от отчаяния, и только воспоминания об отце помогли ей успокоиться. Она увидела его с улыбкой на устах, сидящим в гостиной в «Бори», в руках у Жана Кюзенака была книга… Потом в парке, рядом с кустом красных роз…
— Папочка, как же мне тебя не хватает!
Через три дня Мари получила от Леони короткое письмо. Первым желанием было бросить его в печь, где догорали угли, но она вовремя одумалась. Ей хотелось знать, что в нем. К счастью, Мари в этот момент была дома одна.
Дорогая Мари,
прошу у тебя прощения за то, что, поддавшись безрассудному порыву, я нашла письмо, которое, по словам Лизон, ты написала «дяде Адриану». Не знаю, зачем я его взяла! Чтобы прочитать, разорвать или отправить адресату? Но не беспокойся, я тут же пожалела об этом идиотском поступке и отправила его сразу, как только приехала в Брив. Я не вскрывала его, не читала. В своей короткой жизни я уже успела сделать достаточно зла. Я не хочу вдобавок ко всему разрушить твою дружбу с Адрианом. Да и потом, я не от последнего дождя родилась, как любит повторять наша Нан, и я знаю, что он давно тебя любит…
Мари сожгла это компрометирующее послание и налила себе холодного кофе. Она нуждалась в бодрящем напитке, потому что в душе боролись гнев и облегчение. Леони, разумеется, могла и не сказать правды. Она могла вскрыть письмо, прочесть, а потом аккуратно заклеить конверт. И самое невыносимое — это то, что она решила поступить с письмом по своему усмотрению.
— Я не хотела его отправлять! — воскликнула Мари. — Это уж слишком — вот так играть с моей жизнью, с моими чувствами! Не хочу, чтобы мной руководили, как ребенка, вели то влево, то вправо! Хватит! Довольно! Хочу поступать, как сама считаю нужным!
Первый раз в жизни Мари стукнула кулаком по столу. У нее за спиной послышался смех:
— И ты права, моя девочка! Не позволяй никому решать за себя! А то еще немного, и я поверю, что у меня в невестках святая!
Жак дружески похлопал Мари по плечу.
— Жак, это вы? — ошарашенно спросила Мари. — Простите, я не сдержалась.
— Я все понимаю, не беспокойся. Иногда нужно выпускать пар, иначе начнешь болеть. Давай лучше выпьем по капельке!
Она кивнула. Было забавно вдруг обрести союзника в лице собственного свекра. Непонятно почему, но Мари всегда робела в его присутствии. Они прожили одной семьей много лет, а Мари так и не стала говорить ему «ты», да и, если вспомнить, разговаривали они крайне редко.