Доизвинялся
Шрифт:
«О да, – подумал я. – Тут я напортил. Еще как напортил!»
– Просто… само перегорело, – негромко сказал я.
Склонив голову набок, она смерила меня взглядом и сказала:
– Единственная проблема – в тебе самом. Ты, мой милый, очень привлекательный мужчина. Солидный, большой, основательный.
Раздраженно фыркнув, я уставился на дно моего бокала.
– Нет, правда. Кому нужны мужчинки с узенькими бедрышками и голубиными грудками? Только не мне. Мне подавай что-то поосновательнее, чтобы было за что подержаться.
–
– Господи помилуй. – Она в притворном ужасе запустила руки в густые черные пряди, даже дернула одну, точно стараясь вырвать. – Ну как мне до тебя достучаться? – Потом вдруг вскочила, со стуком поставила бокал на стол и сказала: – Что ж, делать нечего. Придется просто заняться с тобой сексом. Идем.
Она решительно вышла из кухни, а я покорно потащился следом, жалобно направляя:
– Вторая комната слева.
В дверях спальни я замешкался. Повернувшись ко мне, она погладила меня по щеке.
– Все будет хорошо.
После, когда мы закончили и лежали в кровати, она сказала:
– В колледже я подумывала, не накинуться ли на тебя, но, слава богу, этого не сделала. Ты только выкинул бы какую-нибудь ребяческую глупость, чтобы меня озлить. А теперь, когда твоя тайна раскрыта, этот фокус у тебя уже не пройдет.
Вскочив, я крикнул:
– Срань господня!
– Я что, такой уж плохой вариант, да?
– Нет, нет. Баранина! Я загубил баранину.
В комнате зазвенел радостный удовлетворенный смех: наш роман родился в тот самый момент, когда погиб наш первый совместный обед.
Это было почти шесть лет назад. Мы по-прежнему вместе, она по-прежнему говорит «все будет хорошо», и я по-прежнему счастлив ей верить. Или, во всяком случае, был счастлив до того хмурого февральского вечера, когда последний табачный трюфель растаял у меня на языке, и телевизор в углу молчал. Умер человек, маленькая девочка осталась без отца, и что бы ни говорили моя мать, главный редактор и подруга, дескать, мне не в чем себя винить, ответственность есть ответственность. Это мою рецензию Джон Гестридж приклеил скотчем на дверцу печки, прежде чем ее за собой закрыть. Не страницу из «Larousse Gastronomique». [2] Не определение слова «шеф-повар» из «Оксфордского толкового словаря английского языка». Мою рецензию. А это ведь что-нибудь да значит.
2
«Гастрономический словарь Лярусс» (фр.). – Примеч. пер.
Глава четвертая
Под утро Линн нашла меня, когда я сидел в темноте сгорбившись у компьютера, с серо-стальным от свечения экрана лицом.
– Что ты делаешь, милый? – спросила она. Я не обернулся. Просто не мог отрываться от сложенных из пикселей слов на экране.
– Читаю.
– Что
– Себя. Мою последнюю рецензию. Про Гестриджа.
– Марк, любимый, и для нарциссизма тоже есть свое время, но три часа… о Господи, половина четвертого утра… не самое подходящее.
– Ха-ха.
Линн устроилась в уголке дивана, подобрав под себя ноги. К животу она прижала диванную подушку. Так мы и сидели в темноте и мерзли в халатах.
– Не спалось?
Помотав головой, я постучал пальцем по экрану, точно это он виноват.
– Когда я писал, казалось чертовски смешным, – сказал я. – Я думал, это остроумно, заковыристо и…
– Это действительно остроумно и заковыристо, – сказала она. – И таким останется. Ты гений. – Я услышал, как она зевнула, но не обернулся посмотреть. – Ты сам это знаешь.
– Да. Знаю. Я хочу сказать… – Вместе с офисным креслом я повернулся посмотреть на нее. – Я всегда бы уверен в том, что пишу. Уверен в своей способности так построить фразу, чтобы меня читали. У меня, возможно, есть другие комплексы…
– Это уж точно. Только они и мешает тебе быть невыносимым, любовь моя. Если бы ты был умником, да еще считал себя гениальным, меня бы тут не было.
– Дай мне закончить. Тут все разом. Мне нужно верить в мою колонку, в то, что я делаю хорошую, полезную работу, только это уравновешивает все остальное. Но история с Гестриджем…
– Ты не можешь себя винить. Я тебе говорила.
– Я приложил руку к его смерти.
– Ты не открывал дверцу печи и пинками его внутрь не заталкивал.
– Линн!
– Ты знаешь, о чем я.
– Я написал рецензию, которая стала… – я помолчал, подыскивая нужное слово: – …катализатором.
– А утром об этом поговорить нельзя? Уже настолько, черт побери, поздно, что почти рано.
Я снова повернулся к экрану и сказал резче, чем собирался:
– Иди в постель.
– Марк…
– Просто иди в постель, мне нужно подумать. Иди спать.
Она подошла и положила мне сзади руки на плечи. Я почувствовал знакомый, успокаивающий мускусный запах постели, халата и потного со сна тела под ним. Ее горячая рука погладила меня по шее, и тут я понял, насколько замерз.
– Чего ты хочешь, Марк? – мягко спросила она.
– Хочу с ней встретиться. Я хочу встретиться с Фионой Гестридж.
– И что ты ей скажешь?
Я обернулся поглядеть через плечо на Линн, губы у меня поджались, будто сдерживая слова.
– Я хочу извиниться, – сказал я.
Она медленно кивнула.
– Я не воображаю, будто это все исправит, – добавил я. – Знаю, что нет. Но мне бы хотелось, чтобы ей стало немного легче.
– И тебе тоже?
Снова уставившись в экран, я пожал плечами, будто эта мысль не приходила мне в голову.
– Возможно.
Она повернула меня с креслом, так что мое лицо коснулось мягкой застиранной махры халата и вздымающейся от дыхания груди. Она взяла мое лицо в ладони.