Докер

Холопов Георгий Константинович

Девочка в болячках бежит, хватает хлеб и скрывается в толпе.

Красноносый уходит, но подходят все новые просители.

Протягивают переселенцам что находят в карманах — Шарков, Романтик и даже Агапов. Один только Чепурной сидит, точно сыч, сжав губы и спрятав свои глаза-молнии за низко свисающими бровями. Он ни на что не реагирует.

«Странный человек. — думаю я. — Мог бы ведь тоже что-нибудь дать».

Я достаю всю мелочь из кармана, завертываю в бумагу и бросаю к ногам крестьян. Потом, по примеру

Киселева, встаю и передаю подошедшей старухе два зачерствевших пирожка с рисом, оставшихся после завтрака.

Старуха вдруг хватает мою руку и начинает ее целовать.

Я вздрагиваю от стыда. Пытаюсь вырвать руку. Но она держит ее, точно клещами, и все целует, целует.

— Спасибо, сыночек, спасибо, — шепчет старуха и плачет.

И тут — брызжут слезы у меня из глаз!

— Отпусти, бабушка, руку! Отпусти! — кричу я в слезах и, вырвавшись, убегаю в пакгауз…

За мною вскоре приходят Киселев и Шарков.

— Тоже мне, докер! — говорит Киселев, привалившись к стене.

Шарков вздыхает:

— Да, ребятка, дела какие.

— Экий ты жалостливый! — говорит Киселев, а у самого голос дрожит, вот-вот сорвется на слезы.

Но не срывается. Успокаиваюсь и я. Шарков все тянет:

— Да, ребятка, дела какие.

Выходим из пакгауза. Вокруг все сидят опустив голову. Сажусь и я на свой палан между Романтиком и Чепурным.

А на пристани уже раздаются команды, свистки, и по живому коридору, меж часовых с винтовками в руках, вся переселенческая крестьянская ватага направляется на лесные шаланды, стоящие по обе стороны от пристани, заполняет их от борта до борта. Путь у всех один: через Каспий в Красноводск, и дальше — в безлюдные закаспийские степи.

Чепурной встречается взглядом с Романтиком. Спрашивает:

— Ну, каков лес-то?.. Щепки-то какие, товарищ Рамантек?..

Но Романтик не отвечает, отворачивается от него.

Тогда Чепурной ловит мой взгляд.

— Тоже мне — телячьи нежности! Пусть хоть подохнут все — плевать! — Он достает табакерку и медленным, сосредоточенным движением пальцев крутит цигарку. Но желваки на его скулах так и бегают вверх и вниз.

Я смотрю на него. «Не с ума ли он сошел?» Хотя, конечно, плакать мне ни к чему было. Это он прав. Надо было совладать с собою, отвернуться, сказать какую-нибудь шутку. Не сумел!

Среди ночи я чувствую, что кто-то трясет меня за плечо. Я открываю глаза.

Рядом, на соседнем пустующем топчане, сидит Глухонемой старик, Иван Степанович.

Видимо, второй или третий час ночи. В бараке полумрак, все спят, но почему-то не слышно обычного храпа. Что-то гнетущее есть в этой тишине. Какая-то затаенность. А спят ли? Может, притворяются?

Приложив палец к губам, Глухонемой старик шепчет:

— Слышишь, сынок, хочу поговорить с тобой. Без свидетелей!

— Вы,

значит, говорите, слышите? — спрашиваю я, как будто бы не догадывался об этом раньше.

— Я и слышу хорошо, и говорю хорошо, сынок. Только об этом — молчок! — И он снова прикладывает палец к губам. — Все приглядываюсь к тебе, думаю: честный ты парень или нет? Не выдашь?

— А что такое, отец? — Сон у меня сразу улетучивается. Я сажусь в постели, обхватив колени.

— Напиши, сынок, письмо. Сам пытался, да грамоты маловато. Нескладно у меня получается.

— Куда писать? Кому?

— Да Михаилу Ивановичу Калинину. В Москву!

— Калинину?! — Я опускаю ноги на пол.

— Ну да, Калинину! Больше некому. Ты думаешь, не дойдет письмо, не ответит? — Он с надеждой смотрит на меня.

— А писать-то что ему? — Мне все не верится, что я разговариваю с Глухонемым стариком.

— Что писать? — Старик растерянно оглядывается по сторонам, наклоняется ко мне, хриплым шепотом говорит: — Напиши, что я никакой не кулак, никогда кулаком не был. Пусть он хорошенько проверит это дело, он сам из мужиков.

«Ах, вот оно что! — Я подозрительно смотрю на него. — Значит, старик и на самом деле кулак?»

Иван Степанович перехватывает мой взгляд и вдруг по-бабьи, закусив руку, чтобы не зареветь на весь барак, начинает всхлипывать.

Что следует делать, когда плачет кулак? Я какое-то время смотрю на Глухонемого старика с самым безучастным видом, потом начинаю успокаивать его. Мне всегда тяжело смотреть на плачущих. Чтобы самому не разреветься, к тому же второй раз на дню, я беру его под руку, и мы идем к столу.

Старик выдвигает из-под топчана деревянный сундучок и суетливо раскладывает на столе давно заготовленную тетрадку в клетку, конверт, чернила в крохотном пузырьке, складную ученическую ручку.

Потом садится напротив меня и, заслонившись ладонью от света, пряча полные слез глаза, говорит:

— Тяжело мне работать грузчиком, ох, тяжело!

— А почему бы, отец, тебе не делать другую работу?

Черт, вырвалось же снова — «отец»!.. Кулак — и отец!..

— Какую? Подскажи.

— Ну, устроиться куда-нибудь сторожем, что ли.

— Ходил. Никуда не берут. Документов-то у меня никаких!

— Никаких?

— А какие могут быть документы у лишенца? Я ведь лишен всех прав.

— Да-а-а-а, — тяжело вздыхаю я, вертя в руке новенькую складную ученическую ручку, не зная, что с нею делать.

— Мне, в моем возрасте, — ведь стукнуло шестьдесят два! — лежать бы на печи, а я мотаюсь по белу свету.

Он оттягивает кальсоны, показывает опухоль величиной с кулак.

— Видишь?.. Надорвался на работе, на хлопке. Черти персы его прессуют у себя дома на восемь пудов, у них там никакой охраны труда, вот и не сдюжил.