Доктор Аддер

Джетер Кевин

«Ein guter Mensch, – звенела ария гауптмана в его голове, – der sein gutes Gewissen hat, tut alles langsam…» [2] Мэри обняла его руками за талию и, не обращая внимания на неуместные возгласы из приемника, сказала:

– Как хорошо, что ты снова со мной.

Она улыбнулась, с притворной скромностью отворачиваясь от него, словно сочла его поведение маленькой глупой изменой. «Совсем как в первый раз, – уязвленно подумал Лиммит, – несколько лет назад». Сердце его сжалось от старой раны. Есть ли, в конце концов, в арсенале у Мэри хотя бы один жест, одно слово, одна улыбка, которым не под силу вот так запросто пробивать всю

его оборону?

2

И добрый человек при совести своей, неспешно всё… (нем.)

Мать Лиммита умерла на Яйцеферме Финикс, когда ему было десять лет. Он не питал к ней никаких особых чувств, находя единственно интересной связь через нее с образом отца, который ему помнился значительно лучше. Пристрастившись к алкоголю и впав в депрессию, она старалась не выдавать Лиммиту подробности о своих отношениях с Лестером Гэссом, а лишь повторяла раз за разом, какой Гэсс был ублюдок, что бросил жену с пятилетним сыном на ранчо, одном из множества активов, принадлежавших ему полностью или частично. В памяти Лиммита ярко запечатлелось лицо отца и его глаза, глядящие на него сверху из кабины вертолета, который уносил Гэсса вдаль под аризонским солнцем.

После кончины матери о юном Лиммите никто особенно не заботился. Он прибился к Р. Ч. Катбертсону, безобидному старикану, рулившему в то время корпоративным борделем. Катбертсон был единственным другом покойной матери на ранчо, снабжал ее выпивкой и выслушивал жалобы, а та в благодарность ему иногда дрочила. Когда Лиммит подрос и у него начались проблемы с поведением в корпоративной школе, Катбертстон, подобно мудрому старому дядюшке, познакомил его с содержимым бордельной аптечки.

«Кру-у-у-уто», – грызя гранит науки, говорил себе юный Лиммит. Все в этом мире стало легко и понятно. В школе, по существу, учили немногим большему, нежели ручку держать, занимая учащихся до того времени, пока те подрастут и смогут работать на ранчо. Преподаватели ценили покладистую натуру новичка Лиммита, хотя он, отвечая на вопросы, частенько запинался и мямлил какую-то ерунду. Лиммит же был очень доволен изоляцией от сверстников, с которыми он и так не находил общего языка (не считая постоянно увивавшейся за ним Джоан), всегда ощущая барьер между ними и собой, воздвигнутый отчасти на фундаменте его собственных смешанных чувств к отцу; в школе ему было тепло и уютно, и он рассеянно повторял про себя: «Да валите вы все на хер».

В восемнадцать, после выпуска, Лиммит обнаружил, что по некой причине, окутанный личными уютными миазмами, запамятовал подать совершенно формальное заявление об отказе от воинского учета [3] . Когда пришла повестка, он умело загрузил в свой рюкзак запас излюбленных транквилизаторов из бордельной аптечки, которого, по расчетам, должно было хватить на три года в армии. Как только его, вместе с тремя другими добровольцами из выпускного класса ранчо, выгрузили с подножки автобуса на въезде в учебку близ Солт-Лейк-Сити, припасы эти были у Лиммита безжалостно конфискованы.

3

На момент создания романа в США еще не было чисто контрактной армии, она появилась в 1973 г. Однако и в наше время процедура воинского учета лиц призывного возраста сохраняется, а за злостное уклонение от нее предусмотрены серьезный штраф и поражение в гражданских правах, хотя на практике эта мера не применяется уже более тридцати лет.

После тренировочного центра Лиммита забросило в Северную Армию Среднего Запада, возглавляемую генералом Абрахамом Романцей. Большую часть времени обязанности Лиммита сводились к перетаскиванию по тихим аграрным ландшафтам Огайо и соседних штатов здоровенной металлической дрыны, утыканной различными оптическими устройствами. Самого

генерала Романцу никто вживую не видел. В один из моментов воинской карьеры юный Лиммит прочел на стене полевого туалета, что генерал все время торчит в ставке, развращает молодых медсестер и с наслаждением отклоняет все поступающие к нему просьбы о переводе в другое подразделение. Лиммит счел эту информацию достоверной.

Фронт Освобождения Среднего Запада под командованием грозной Анны Манфред пребывал тогда почти в зените славы, десятками тонн взрывая автоматические фермы и оставляя гнить в полях целые квадратные мили генетически модифицированного на созревание за два месяца урожая зерновых. Единственными свидетелями этого процесса были тлеющие фрагменты исполинских комбайнов, на которых лежала вся ответственность за сельское хозяйство, от посева до молотьбы. Северная Армия Среднего Запада, в рядах коей подвизался Лиммит, неповоротливо таскалась по полям, медленно и методично прочесывая местность в поисках революционных банд.

Как оказалось, чрезмерно методично: один из лейтенантов Анны Манфред догадался, что псевдослучайный режим перемещений противника в действительности следует простой математической прогрессии, полуспирали, построенной на простых числах. Стоило им выявить эту закономерность (к слову, запрограммированную крутой армейской системой стратегического моделирования генерала Романцы), и все дальнейшие передвижения Северной Армии Среднего Запада удалось легко предугадать. Указанное обстоятельство немало подсобило ФОСЗ в организации засады миль за восемьдесят от Кливленда, о которой военные впоследствии вспоминали с ужасом.

Бoльшая часть солдат погибла сразу же, под перекрестным огнем. Юный Лиммит и его напарник по ракетометному расчету, капрал по кличке Отброс, не пострадали, но их завалило всяким хламом на дне ударного кратера, возникшего при падении бригадного вертолета поддержки. Остаток дня они уничтожали запасы медленно остывающего растворимого кофе и слегка подгоревших сэндвичей, прислушиваясь к неясным смешанным шумам оружия и смерти. Лиммит, убивая время, сортировал почту, которая вывалилась из распоротых при ударе мешков. Мертвые письма: ни почтальонов, ни получателей, ни тем более уведомлений. Сам Лиммит, вполне ожидаемо, в адресатах нигде не значился. Он вскрывал почту наудачу: письма из дома, полароидные фотокарточки полуобнаженных подруг, приветы дорогим Джонам, пакетики раскрошившихся печенек, носки и прочее. Содержимое одного пакета он нашел более интересным.

Спустился вечер. Они находились в окружении неизвестного числа революционеров на непонятной дистанции. Представления Лиммита о противнике исчерпывались информацией из армейских пропагандистских киношек в шестимесячной учебке, да и те он в основном продрых. Женский голос металлически звенел из громкоговорителя:

– Империалистические прислужники!.. (Он слышал, как фоном хихикают ее товарищи, довольные разгромной победой и слегка расслабившиеся. Мелодрама, блин.)

– Как вам такое предложение? – продолжал матюгальник, обращаясь, похоже, сразу к обеим группам слушателей. – Отдайте нам исправный ракетомет, а мы вас пощадим, отпустим невредимыми и предоставим проводников отсюда. Обещаем.

К удивлению юного Лиммита, капрал Отброс заорал на невидимых врагов:

– Безумцы!

Было похоже, что в его башке всплыл отрывок какого-то старого фильма про войну, отсмотренного в учебке. Лиммит нашел условия капитуляции превосходными. Отброс не согласился, азартно предложив использовать единственный оставшийся снаряд ракетомета и выкосить им революционеров из окружения по дуге примерно сорок пять градусов. Лиммит не потрудился объяснить, что уцелевших на остальном сегменте необольшевиков такое решение побудит к ответному удару, а лишь вытащил шестидюймовый, превосходно сбалансированный и отточенный армейский нож из ранее найденного в кратере пакета и молча сунул его капралу Отбросу под ребра. Вытер лезвие о штанину, вернул в чехол, предусмотренный заботливыми родителями для мертвого ныне сына, взялся за снаряд, выбросил его из кратера и заключил сепаратный мир.