Доктор N
Шрифт:
Мои слова ошеломили рабочих. Началось сильное возбуждение, послышалась брань по адресу буржуазии и их агентов. Я, воодушевленный таким настроением публики, продолжил свою речь. В этот момент я почувствовал за собой кого-то, в голове пробежало мгновенно: не покушение ли на меня готовится? Оглянулся, вижу на эстраду поднимается рабочий - высокого роста, плечистый, в сапогах, шапка надвинута на брови, револьвер в руке. Слышу: Корхма, де! говорит мне, мол, не бойся, выступай, мы все за тобой... Я эти строки пишу со слезами в глазах, как были хороши дни революционной борьбы
По окончании сходки рабочие с красным знаменем сопровождали нас до больницы совета съезда нефтепромышленников, где мы сели в фаэтон и поехали в город. (Написано в феврале 1934 г. в Баку). А следом приписка без даты: Многие партийные товарищи, с которыми я работал в дни революции, лежат под землею. Дойдет очередь и до меня. Мысль о том, что страницы революции бакинского пролетариата, которые известны мне или очевидцами коих я был, могут остаться незамеченными, очень меня беспокоит. Я хочу подчеркнуть рельефные места истории. Пока есть у меня силы, буду писать для истории все, что помню и знаю,- здесь точку поставить.
Спрятал тетрадь меж томами энциклопедии Брокгауза-Ефрона, чтоб была не на виду - хорошо, если не бросается в глаза, а как бы невзначай обнаруживается во время обыска: сразу возрастает весомость записей (сочинял, мол, для себя - не в целях самозащиты... Что рано или поздно обыск у него будет, Кардашбек не сомневался).
Но прежде перечел. Не очень убедительно. Грамматические ошибки? Пусть, это даже придает им искренность и естественность. Кем бы из знатных еще прикрыться? Кобой-Сталиным? Опасно...
– лишний раз напоминать о себе. О Наримане - ни слова: не в чести. Нет, ни к чему эта писанина, надо в тень ни о ком ничего не помнит, потому не о чем рассказывать. И забросил (затерялась тетрадка).
БУДУЩЕЕ ОПРОКИНУТО В ПРОШЛОЕ, А НАСТОЯЩЕГО НЕТ (как будто вовсе не было): АЗАРТНЫЙ ГОН
В последнее время Нариману все чаще думалось: где меня похоронят? в Тифлисе? с какой стати? в Баку? недруги не позволят. В Москве? в лютой этой земле? дадут ли спокойно лежать?
и гонители у тебя отыщутся, и гонимые.
волчья стая в погоне за жертвой, или гончая? низкий лоб, короткие
уши, высокая посадка на передних лапах, мускулиста и суха,
отличается силой и злобностью, без лая в азартном гоне преследует
до обморока лис.
а у зайца разрывается сердце.
вождей наплодилось: бросишь камень - попадешь в вождя.
и ты - вождь! никому теперь не докажешь, что думал иначе.
сын... а что сын-несмышленыш? повергать его в уныние,
отнимать веру в идеалы - счастье служить трудовому народу.
ты и сейчас не можешь без заученных фраз, доколе?!
атака за атакой, пока не добьет (и, слушая кинто у власти, чуть
не вырвал часть своей шевелюры).
и будешь, Юсиф (Иосиф?) искусно играть земным шаром, как
футболист мячом, рисовать в воображении
впечатляют однорядные умы масс, привыкших к простоте, новейшие
хитросплетения тайных умыслов, диверсий, запутанные коридоры
двурушничества и предательства.
и стилисты найдутся, одаренные вечным пером и стопкой
девственной бумаги, заляпана твоими жирными пальцами.
безукоризненная твоя грамотность, изысканный слог, ни одной
орфо и синта ошибки, зпт перед что как который если, доведенная
до тчк кипения.
бежит, тряся белой бородкой, шустрый козел, а за ним
бараны, захваченные страстью, бегут по кругу, ускоряя гон, и
козел многоопытный вдруг резко отскакивает в сторону, и бараны
проваливаются в пропасть.
безгласная емкая смесь жарких слов, и все глухие, без
энергичной экспирации при артикуляции: рсстрл, к счастью, под
давлением масс не отмененный - такова воля многомильонного люда:
требуем! к стенке!
а застрельщик-закоперщик кавказских этих застолий, подавляя
в душе страх, плясал лезгинку, грациозный и легкий, как пух,
держа меж зубов - асса! асса! асса!
– острый кинжал, впился в
кончики тонких губ, аж до ушей бескровно разрезая скулу.
но это потом, а ныне - то ли начало века, когда загорелось,
то ли его конец, когда всё ещё горит-полыхает, и никак не сгорит,
чтоб развеяться пеплом.
... Съел тонкий ломтик черного хлеба с сыром, привез из поездки еще прошлой осенью бурдюк сыра-мотала из Шемахи, родины жены, всю зиму питались, осталось немного и на весну, выпил крепкого чаю.
Он пойдет пешком, недавно сюда переехали, в бывший особняк на Поварской, спустится вниз, перейдет улицу и снова вниз, до сада, а там вдоль краснокирпичной стены и - на площадь. Если устанет, сядет в трамвай. Вышел за ворота и, неуверенно ступая по слякоти, стал спускаться. Гюльсум предупреждала, чтобы не спешил, на улице в эти мартовские дни скользко. Угомонись, доктор!
– а потом, помолчав, добавила: - Знаю, что задумал исполнишь, тебя не остановить, скажешь, что думаешь!.
– А про себя: не перевелись ещё мужчины, не все сменили папахи на платки!
Московская зима угнетала перепадами от лютых морозов до оттепелей, когда дышать становилось трудно, а потом вдруг подмораживало, идешь, спотыкаясь об ледяные комки. Тяготило и скорое наступление темноты, и Нариман, как только переваливало через самую длинную ночь в году, чувствовал некое облегчение, ему доставляло удовольствие, отрывая листок календаря, видеть, как изо дня в день чуть раньше светлеет небо и отодвигается время заката.
Уже март... Эти странные марты, в которых что-нибудь да случается, какой-то рубеж: именно в марте - арест (Метехская тюрьма и астраханская ссылка), трагическое прозрение ложных путей-дорог, семя которого, брошенное все в том же марте - в мартовскую войну, дало всходы позже, и сегодня - тоже март (двадцать пятого года): что-то, очевидно, есть в этом времени года, не зря родилось у земляков: Март уйдет - горести уйдут.