Долгое дело
Шрифт:
Рябинин прошёлся по квартире, охваченный нетерпением.
Нетронутые слова… Он скажет, что её любит. Да, так и скажет: «Лида, я тебя люблю».
Он остановился у зеркала, где увидел насторожённого субъекта в больших очках с оправой, вышедшей из моды. С растерзанной шевелюрой. Не голова, а овин. Нет, его остановил не субъект, — субъекта он знал…
Что же это за нетронутые слова «Я тебя люблю», которые говорят на всех свиданиях? Не их он держал в душе, не их копил всю совместную жизнь. Он скажет другие… «Лида, я буду любить тебя всю жизнь». И эти слова избиты так, что им даже не верят. «Лида, если тебя не будет…» Но ведь
Рябинин мельком глянул на часы — восьмой. Лида задержалась на работе. Ну да, у них отчёт. Поэтому и в поле не поехала.
Слова… Он удивлённо, как потерял что-то важное, остановился посреди кухни. Где же его слова? И тогда откровенная и поэтому обидная мысль пришла, растолкав все другие…
На работе, с приятелями, дома он избегал громких и значимых слов. Избегал и тех, своих, вымученных, выстраданных и спрятанных в душевные тайники для чего-то серьёзного, главного, может быть, исторического. Обходился намёками, шутками, недосказанностями, как разбогатевший нищий копейками. И как этот нищий был спокоен за своё будущее, так был спокоен и он, зная, что главные слова у него есть. Как-то получилось, что не сказал их отцу — не успел. Не сказал вовремя другу юности — теперь они не дружили. Не сказал многим хорошим людям, которые, может быть поэтому и ушли из его жизни. Не говорит Петельникову, Рэму Фёдоровичу, Беспалову — ещё успеется. Не говорит шестилетней дочке — ещё не выросла. И до сих пор не сказал Лиде… А теперь вот не может их вспомнить. Неужели так глубоко спрятал? Или забыл? Или их и не было?
Рябинин посмотрел на часы — восемь. Этот отчёт…
Он ткнул пальцем в клавишу приёмника. Скрипка, нервная и одинокая скрипка, она даже с оркестром кажется одинокой. Мендельсон, первый концерт…
И сразу подступило нескончаемое одиночество, начавшееся давно, в детстве. Дошкольником его частенько оставляли одного, включив для веселья радио. Почему-то всегда — наверное, в то время ещё не было эстрады передавали классическую музыку. Почему-то всегда на высочайшей ноте страдала скрипка. С тех пор, где бы она не заиграла, щемящее одиночество входило в него вместе с её звуками. Теперь же вошло сразу и легло на душу, которой, может быть, этой скрипки сейчас и не хватало.
Уже половина девятого.
Он пошёл на кухню, подальше от музыки и от одиночества. Нужно попить чаю — чай от всего излечивает и всё прогоняет. Он уже взял спички, когда увидел на стуле хозяйственную сумку. Лида же с ней уходила на работу…
Рябинин кинулся в маленькую комнату, в шкаф-костюм, в котором она была утром, сиротливо висел на плечиках. Так. Лида пришла, переоделась и ушла. Она не на работе. А где? Ведь могла позвонить — он весь день сидел в кабинете.
Теперь к одиночеству прибавилось какое-то звонкое напряжение. Она не на работе. А где? Мало ли где. У подруги, по делам, в магазине… В лучшем зелёном платье? Да мало ли что может случиться… Допустим, приехала делегация эфиопских геологов и Лиду попросили надеть лучшее зелёное платье и посидеть на приёме. Или коллега защитил диссертацию, и её попросили надеть зеленее… Почему же не позвонила? Уже десять.
Он распахнул окно, выходящее в сквер, где широко открывалось июльское небо. И отрешился от всего человеческого, потому что природа застелила взгляд…
Солнце только что зашло. Небо тоннейшей и нежнейшей бирюзы, до прозрачности, до исчезновения цвета, который к горизонту
Рябинин, наверное, полчаса смотрел в это небо-ковёр, которое менялось на глазах: тух горизонт, темнела бирюза и растворялись остатки облаков. Подступала ночь. Он нехотя закрыл окно, возвращаясь на землю.
Подступала ночь — половина одиннадцатого. Неужели Лида забыла, как он волнуется? Неужели у неё не кольнёт сердце? Не выдумал ли он её, Лиду?
И промелькнуло, исчезая…
…Мы никогда не страдаем по человеку — мы страдаем по идеалу…
Не включая лампы, при том свете, который ещё остался у июля, от белых ночей, Рябинин вскипятил чай и начал пить мелкими торопливыми глотками, словно заливал ими то звонкое напряжение, которое всё росло. Он же дурак. Мало ли что могло произойти. Кто-нибудь заболел, куда-нибудь послали, где-нибудь задержали, откуда-нибудь не пошёл транспорт…
Вкрадчивый щелчок замка почти испугал. Вор. Кому ж ещё таиться?.. Вор осторожно переступил порог и включил свет, распуская запах духов, долетевший до самой кухни. Лида. И он сразу понял, что ничего с ней не случилось и была она не по делам. Тогда бы не таилась.
Рябинин вышел в переднюю, жмурясь от яркого света.
— Почему сидишь в темноте? — спросила она беззаботным и слегка уставшим голосом.
— Это всё, что тебя интересует?
— А что меня должно ещё интересовать? — удивилась Лида, облегчённо сбрасывая туфли.
Рябинин имел хорошее, не испорченное вином и табаком, обоняние. К духам примешивался какой-то запах, который удивил его, будучи ещё не определён. Вино, пахло дорогим алкоголем.
— Где же ты была? — видимо, невнятно спросил он.
На концерте.
— На каком концерте?
— На эстрадном.
Вино сухое, скорее всего — шампанское.
— Одна? — удивился он, выпячивая это удивление: нельзя одной ходить на концерты.
— Нет, не одна.
— С Валентиной?
— Нет, не с Валентиной, — зевнула Лида.
Дальше был тот вопрос, который он хотел задать и до которого не мог опуститься. Впрочем, он уже опустился. «Где ты была?» Нет, с частичкой «же», которая придала вопросу лишь удивление: «Где же ты была?»
— Ты его не знаешь, — ответила Лида на тот вопрос, до которого он не мог опуститься.
— Кого «его»?
— С кем я ходила на концерт.
— И ты говоришь об этом спокойно? — тихо спросил Рябинин.
— Разве что-нибудь случилось?
Теперь она, как показалось ему, выпятила своё удивление.
— Но ведь ты впервые была в театре без меня…
— Надо когда-нибудь начинать.
Она хотела пройти в ванную, но Рябинин загородил путь:
— Давай немедленно поговорим.
— Я устала, да и пьяна…
Лида опять зевнула, прошла бочком и закрылась в ванной, оставив запах шампанского, шоколада и пряных восточных духов.
Полтора часа назад он видел пронзительной красоты небо. При чём здесь небо? Ну да, оно было похоже на счастье, это расцвеченное небо… А до неба или после него была исчезнувшая мысль. О чём она? Ну да, ведь исчезнувшая.