Долгое дело
Шрифт:
Без стука, по-мышиному — как пролез под дверью — появился комендант:
— В буфете имеется кура по два шестьдесят пять.
— А цыпа? — пошутил Рябинин.
— Цыпа была вчера.
— Если кура-цыпа, то уж тогда сардели и сосиси.
— Не завезли. А фрикадели будут к вечеру.
Комендант не улыбался. Только его короткий нос три раза дрогнул, уловив яблочный запах, бьющий из портфеля.
— Александр Иванович, есть вроде бы английская пословица… Съешь яблоко — и врач не нужен. Берите.
Комендант
— Яблоки противоречат моему организму.
Рябинин хотел узнать, каким это образом они противоречат, но Александр Иванович вдруг заявил:
— А он есть.
— Кто?
— Смысл жизни.
Рябинин невпопад улыбнулся, рискнул спугнуть страсть в этом, оказывается, впечатлительном человеке. За своими ремонтами и сметами, за побелками и шпатлевками комендант думал об их случайном разговоре на краю города у сурепного поля.
— И в чём же он? — спросил Рябинин.
— Есть смысл.
— В чём?
— Есть смысл, — упрямо повторил Александр Иванович.
— Я тоже считаю, что он есть. Но вот в чём?
— Есть и всё.
Нет, комендант не думал — комендант верил. Это лучше неверия. Вера в смысл жизни, как в бога.
И промелькнуло, исчезая…
…Каждый верующий — не думающий. Каждый думающий — не верующий…
А комендант изрёк, как приговор:
— Если бы не было у жизни смысла, то все бы повесились.
Хорошо, это называется доказательством от противного. Все бы повесились… Но ведь сколько людей не знают этого смысла, не ищут и не вешаются. Или же знают?
Базалова вальяжно заполнила кабинет, отчего Александр Иванович пропал, как выветрился.
— Ну как? — спросила она, пытливо въедаясь в Рябинина взглядом.
Он вновь открыл портфель:
— Есть английская пословица: съешь яблоко — и можешь не здороваться с врачом.
— Отодубел.
— Ото… что?
— Отошёл, говорю. — Она выбрала маленькое яблоко, но с листочком, вытянутое, гранёное.
Демидова, как всегда, влетела в кабинет, словно её сопровождало человек десять. Она отряхнула сигарету на свои туфли и сердито обрадовалась:
— Слава богу, щёки порозовели…
— Мария Фёдоровна, знаете английскую пословицу: съешь яблоко — и гони врача в шею?
Прокурор заглянул в кабинет, как в больничную палату. И вошёл смело, успокоенный женскими улыбками.
— Юрий Артемьевич, в Англии есть закон: врач, который не ест яблок, наказывается тюремным заключением. Угощайтесь.
— Странный закон, — улыбнулся прокурор.
— Странный, — подтвердил Рябинин, улыбаясь.
И промелькнуло, исчезая…
…Какая прелесть быть с людьми в одном кабинете, в одном городе, на одном земном шаре… Всегда бы…
Женщины ушли. Юрий Артемьевич
— Миновали ваши беды?
Рябинин так и улыбался, душимый радостью. Интересно, на кого он сейчас похож? На Буратино, увидевшего цирк.
— Отчего они, Юрий Артемьевич, наши беды?
— Наверное, от плохих людей…
— От них ли?
— Ну, и от нас самих.
— Мы считаем, что наши неприятности от подлецов, от материальных недостатков, от погоды, от невкусного обеда… Юрий Артемьевич, а может быть все они от несовпадений? Одних лишь несовпадений взглядов, характеров, способностей и настроения?
— Надо подумать.
Прокурор легонько зацепил нос, высветлив лицо ватным благодушием. Он ждал хорошего дня. Синего неба и тёплого солнца, которые теперь нежили город. Спокойной работы без невероятных происшествий, без руководящих визитов и без грозных жалоб. Воспрявшего следователя, который не знал, как избавиться от улыбки.
— Лучшее лекарство от всех бед, Сергей Георгиевич, творческая работа.
— А работающие творчески — счастливы?
— Творец всегда счастлив.
— Допустим, сотворил автомобиль… Мещанину, который его купил для престижа и спесиво ездит, себя показывает и кислород жжёт. Творец счастлив?
— Вещи производят не только для мещан.
— Вещи, вещи… В этом есть что-то унизительное, Юрий Артемьевич. Всю жизнь насыщаться вещами самому и насыщать других.
— Работа на радость людям не может быть унизительной.
— Мне, вам, всем дадена жизнь. И мы её тратим на изготовление вещей. Ведь это же страшно…
— Без материального производства человечество не проживёт.
— Но материальное производство ведь только для того, чтобы существовать, чтобы выжить. И опять вечный вопрос — для чего выживать?
Впервые спорил он легко, как плыл по течению. Впервые спорил с прилипшей улыбкой, которая показалась бы надменной, не знай Беспалов её истоков.
— Юрий Артемьевич, по-моему, вещизм — это детская болезнь человечества. Чем оно больше будет умнеть, тем меньше будет производить. Впрочем, как и сейчас… Богат вещами — беден духовно. И наоборот.
— И тогда, по-вашему, не будут работать?
— Почему же… Но эта работа будет для главного, для смысла жизни. Вот тогда работа сама станет смыслом жизни.
— Который вы не знаете?
— Который я не знаю.
Но иногда Рябинину казалось, что он его знает. Вернее, он к нему часто, может быть ежедневно, приближается, почти касаясь какой-то неосязаемой своей частицей… Только не разумом, поэтому не может схватить, упуская туда, откуда приходят к нам мысли и куда уходят. И заметил, что он ближе всего к познанию в свои тяжкие минуты. Вот и в прошедшие дни что-то мелькало, где-то подходило, когда-то прикасалось…