Долгожители
Шрифт:
А я знай рассказывал (стал говорлив в те дни). Я не мог заткнуться. Я теперь рассказывал младшему его дорогу — сначала поездом тридцать шесть часов, это он, впрочем, и сам знал. До Орска. А дальше еще час сорок минут до разъезда — местным скучноватым поездом. И там еще пешком пять километров. Почти пять. На листке бумаги я набросал ему план-картинку... Прочертил указующие стрелки, где там заросшая дорога вдруг выпрямится и где один-единственный (у сухого лога, не ошибешься) поворот. Пять километров. Но ведь пепел — не гроб нести. Я еще сказал ему: подумай, как тяжело могло бы быть...
— И думать не хочу, — ответил младший сурово.
Младшему сыну Виктора Сушкова я рассказал и про зиму: про то, какая там зима. Окружающие поля, включая и само кладбище... Снега — до самого горизонта!
Зимой покосившиеся кресты увидятся не сразу. Хотя, конечно, для урны не велик труд отрыть ямку. Чем?.. Что за проблема! Не лопату, а саперную лопатку. Прихватить с собой...
Я, видно, не мог остановиться.
Сын сдержанно молчал. Затем негромко произнес:
— Надеюсь, вы не думаете, что я повезу туда урну зимой?
Но еще заметнее стал говорлив в те дни пенсионер Виктор Одинцов... После (или вследствие) смерти пенсионера Виктора Сушкова. От ощущения утраты. От потери... Он ведь жил теперь (жил и долгожительствовал) за двоих. Он даже интонацию перенял. Казалось, старинный приятель завещал ему свой легкий, чуть торопливый говорок.
Внезапная смерть в голове не укладывается. Виктор Одинцов был потрясен... И теперь анализировал, доискивался до причины — он искал, в чем же (или чем же) его тезка и друг юности так провинился перед природой?.. Собрат-долгожитель приказал долго жить. Но это не могло быть просто так. Это не могло быть случайно. Ведь с какой наследственностью! С какими генами!.. И всего каких-то шестьдесят восемь! Бред!
Ответ был все же найден. Вот он. Покойный Виктор Сушков, в отличие от него, Виктора Одинцова, мало интересовался в своей жизни женщинами... Не баловал себя случайной женской лаской — самой жадной из ласк! Заряжающей нас. Дающей нам силу!.. Женская постель — это сама энергия! Бок о бок... (Даже аккумулятор лучше заряжается лежа. Шутка.) Жена... Жена, понятно, тоже женщина. Однако же в шестьдесят восемь...
Ах, Виктор! Виктор!.. Как поторопился!.. А ведь мог бы жить и жить. Если бы...
Окончательный вывод был таков: Виктор Сушков, если по сути, уклонялся от жизни. Проще сказать, пренебрегал женщинами — и природа (тоже женщина) завязала ему скорый узелок. Отмстила.
Нет, нет, Виктор Олегович Одинцов не осуждал старинного друга-приятеля. Да и как тут осудишь?.. Ведь и сам он, одинокий Одинцов, постарев, тоже в последнее время не подпитывал себя любовью. Ни с кем не встречался. Ни с одной... Подзабыл женщин, переключившись на пиво. Нашел чем радовать сердце! Кретин!.. Нет уж!.. Хватит!.. Теперь он все понял. (И все сосчитал!) Даже пенсионер, если прижмет, способен наскрести кой-какие рубли и сбалансированно, с умом их потратить. Конечно, теперь ему, Виктору Одинцову, придется, увы, побегать и поискать.
Он очень даже скоро сумел. Найти ход... Наступившие времена позволяли.
— Найти ход к оплачиваемой красоте оказалось несложно. Опыт!.. Вы же помните, каким я докой был?!
Мы помнили.
— И хорошо, что язык вдруг развязался. Как шнурок... Без болтовни не только девицу, кошку хорошую не прикупишь, — нарочито сетовал он нам.
Нам — это мне и Вась-Василичу.
Но вот (я отлично помню) Виктор Олегович Одинцов многозначительно усмехнулся. Потер руки. Вынув записную книжицу, подсел ближе к своему телефону. Надел очки... Всмотрелся... И вздохнул так:
— Ох-хо-хоооо-о!
Водя глазами по мелким строчкам, Виктор Олегович рассуждал вслух сам с собой:
— Есть мальчик Вова, а есть мальчик Сема. Сему мне совсем недавно порекомендовали...
Я было решил, что старый мудило поголубел. Я даже охнул. Не отшибло ли горем мозги?.. Но выяснилось, что и Сема, и Вова мелкие сутенеры. «Поводыри» — как запросто называл их старый маэстро фотографических дел. Парнишки, имевшие на подхвате сразу нескольких скорых девиц.
— Сейчас, что ли?
— Конечно. Чего тянуть?.. — И седовласый Виктор подмигнул.
Мы колебались.
— Может, в другой раз?
— Вот еще!.. Секс не баня. Секс не откладывают на послезавтра. Трахаться — это как раз под разговор. С разгона!..
Он был убедителен:
— Ну, ну!.. Вы же, домоседы, — когда это вы меня еще навестите!
Похоже было, что прямо здесь и сейчас, в его замшелой квартире, мы сможем себя ублажить. Без всяких там комплексов. И в открытую, честно. Не как-нибудь!.. В конце концов, мы у него в гостях, а гость даже в пост может себе кое-что лакомое позволить. Без канители. По-современному.
— А что вам еще делать! — наседал Виктор Олегович уже в азарте.
У нас и правда ничего другого на сегодня не было. И было очевидно, что мы уже никуда не нацелимся. Разве что по домам... К телевизору... А рыбная ловля сорвалась уже с утра (ветер на улицах все завывал).
Приободрился, приосанился даже Вась-Василич, тот самый старикан, что тоже целил в долгожители, но своеобразно... По-тихому... Тот, что в будущее глядел постно, скромно, еще и униженно. Да, мол, последние денечки.
— Как поживаю?.. А плохо! Плохо поживаю! — жаловался Вась-Василич, уже с порога, едва вошел, отгоняя ладонью наш дешевый сигаретный дым.
И руку пожимал слабенько, еле-еле:
— Опять нездоров... Опять бок ноет.
— Перестань!
— Чего «перестань»? Тебе хорошо... Ты-то, мордаш, еще долго протянешь!
Или так:
— Вам хорошо. Вы прямо как добры молодцы!.. А у меня опять печень. Вот-вот дам дуба! А почки что вытворяют!
Нищенским и осторожным нытьем он явно замаливал своего божка, припрятанного где-то в высях. В высоких белых облаках... Он как-то сложно хитрил с Ним. Но не с нами. Мы-то его знали как облупленного.