Долина
Шрифт:
Поздно вечером у костра, когда большинство уже спало, остались лишь несколько человек.
– Саныч, смотри на запястье! – Высокий протянул руку.
И что такого в твоем запястье?
– Не видишь?
– Ну, не вижу, и что?
– Вот эта узенькая полоска?
– Ну, полоска, еле видна, и что? Слушай, хорош уже тут ребусы мне…
– Это же прекрасно, что ты ничего не видишь! Помнишь Ледоколову царапину? Так вот, четыре дня назад я резанул здесь ножом. А теперь уже ничего нет. У меня давно похожий же шрам был, так он пять лет уходил.
– Ага!
– Дуралей! – засмеялся Высокий. – Кстати, а где Крис? Кристо, как твой ожог?
Подошел Крис, размотал бинт.
– Во, глядите! Чисто розовая кожа!
– Ладно, но обязательно оба покажете потом доктору.
Некоторое время все молчали, только потрескивание веток в костре нарушало тишину.
– Братцы, у меня к вам одна необычная просьба, – начал Высокий каким-то странным голосом. – Пять минут все сидим и слушаем молча, а потом все независимо скажем, что слышали. Пожалуйста, без вопросов. Просто тишина.
Молчание продолжалось несколько минут.
– Ну, что, парни?
– Можете надо мной сколько угодно смеяться, – неуверенно произнес Ледокол, – но мне два раза послышался, ну… как будто бы… детский смех, откуда-то издалека.
– А мне тоже, только один раз, а еще звон колокольчиков, – сказал Крис.
– С ума можно сойти, – добавил Саныч, – я точно слышал далекий детский смех. Нескольких детей. Как будто где-то далеко детский сад гуляет. С ума сойти…
– Вот, а я это уже третий раз слышу здесь. Вот, говорят, можно вечно слушать журчание ручья, шум прибоя, еще там что-то. А по мне, так можно вечно слушать шум детских голосов на площадке детсада, – продолжил Высокий.
– А вот что это, коллективная галлюцинация?
– Нет, брат, нет, – решительно произнес Саныч. – Это не галлюцинация.
– А что?
– Это – Долина.
– Да, ты прав, – сказал Высокий после паузы, – это Долина. Ее голос. И, мне кажется, она нам рада.
– Парни, а вы тут все не чокнулись разом? Вы же инженеры, физики, так вашу мать! – удивленно сказал Крис. – И вы говорите о ней так, как будто она вправду, как… какое-то живое существо!
– А вдруг и вправду? Мы же еще далеко не все понимаем в природе, – сказал Саныч.
– Еще не все понимаем? Ну ты даешь, брат! – воскликнул Высокий. – Скажи лучше – очень мало, что понимаем. А вдруг это действительно какой-то иной тип живых существ? Громадный кусок ландшафта со всем, что там растет и живет, с травой, деревьями, живностью, почвой, воздухом, почему-то обладающий чем-то вроде разума. Вот кто, например, знает, что там скрывается в пещерах внутри окрестных хребтов? А? И, кстати, ведь были такие гипотезы, что вся планета Земля – живая, не помню, у кого.
– А вот у древних, причем это у очень многих народов, все реки, озера, моря, горы, долины и прочее – имели своих духов или богов, а иногда отождествлялись с ними, то есть считались живыми, – вступил Крис, отчасти даже противореча своему предыдущему высказыванию. – Вот у эллинов, например, была богиня Земли Деметра, или, если произнести по-другому, Зем-Метра, то есть Земля-Матерь. Она же – Земля, и она же живая, и она же богиня древнегреческого пантеона. Это все было едино. И древних греков заявление, что Долина – живая, ничуть
– Слушайте, но ведь, тогда имя «Живая Долина» приобретает новый смысл, – неожиданно вступил Ледокол. – Не только «Долина Живого», и не только «долина, спасающая жизнь», но просто, буквально, живая долина. Язык сам подсказывает.
– А хорошо ты сказал, Ледок! – восхитился Крис. – Это давно замечено, что язык нередко бывает умнее нас. Вот, например, все думают, что Высокий – это просто кличка такая. А ведь если внимательно присмотреться, так ведь он же и вправду высокого роста! – Раздался хохот.
– А кстати, и наш язык, ну, то есть речь, тоже, может быть, живое существо… в каком-то особом смысле, – вдруг неожиданно добавил Крис.
– Твой язык – это точно живое, и довольно ядовитое, – вставил Ледокол под общий смех.
– Не, ну серьезно, я вправду так думаю.
– Ну, ты скажешь тоже, чушь какая-то, – удивился Саныч.
– Лучше не спорь с филологом, себе дороже будет, – засмеялся Высокий, – слова – это же его оружие. Проще сразу дать ему по башке. Но, к сожалению, вот конкретно этому дать по башке будет сложно.
– Не обижайте филолога, люди, – нарочито обиженно сопя носом, сказал Крис, – во-первых, он хороший. А во-вторых, – голос его стал стальным, – он может и сдачи дать, – Крис демонстративно поплевал на свой кулак. Снова смех. – И вообще, я, можно сказать, сама доброта, а вы вечно меня рисуете каким-то злодеем.
– Да, жизнь показала, как ни странно, – сказал Саныч, вспомнив по ассоциации что-то из своего прошлого и посмеиваясь, – что иногда хороший прямой в челюсть является отличным аргументом в борьбе за Истину. Нет, ну, конечно, не всегда, но изредка. А вот, кстати, знает ли об этом мировая философия?
– Еще как знает! – авторитетно выступил крупный эксперт по мировой философии Крис. – У нас в зале был один аспирант с философского, раздолбай редкостный, но махался он – будьте-нате! «Вертушку» делал классно, что твоя мельница!
– Парни, парни, – прервал всех Высокий, – мы, как всегда, уехали в сторону от главной темы. У меня есть предложение. Живая наша Долина или нет – это будет вечная тема для споров. Но вот относиться к ней лучше всего, как к реально живой, то есть уважительно и даже, можно сказать, нежно. С любовью. Как будто мы – ее дети, внуки или правнуки. Мы сейчас у нее дома, мы у нее в гостях. Она открыла нам дверь и впустила нас. И мы должны вести себя достойно. Как будто она все время смотрит на нас. И надо эту мысль донести до всей экспедиции.
С Высоким согласились все. Да и что тут возразишь?
Из дневника Высокого
«…этот детский смех все слышат. Значит, у меня – не галлюцинация. Но тогда что это? Это не то чтобы пугает, но ощущение такое, как будто я стою перед невидимой Джомолунгмой…»
В Долине
Зиманика
Ежик капризничал весь следующий день, у него повысилась температура. Эльвира очень нервничала.