Дом Леви
Шрифт:
За стеклами автомобиля бушует ветер.
– Пожалуйста, – приглашает господин Леви сына, – зайди ненадолго ко мне. «Эдит была у него», – думает Гейнц.
– Сядь, Гейнц, – господин Леви придвигает кресло к трубам центрального отопления, – холодно снаружи.
– Холодно, – отвечает Гейнц и зажигает сигарету.
– Эдит была у меня, – говорит господин Леви.
– Я себе это представлял, – с усмешкой говорит Гейнц.
– Мы должны удовлетворить ее просьбу.
– Ни за что! – жестко отвечает Гейнц.
– Почему?
– Положение наше не
– Она молодая женщина, Гейнц, не следует ее лишать роскоши и радостей.
– Автомобиль совершенно излишен.
– Я куплю ей автомобиль, – негромко говорит отец, – на деньги, положенные в банке на имя твоей матери.
Гейнц вскакивает с места.
– Отец, не делай этого! Дело не в деньгах.
– А в чем?
– В доме она нуждается, а не в автомобиле. Ее надо вернуть домой, отец.
– Как, Гейнц?
Оба замолкают. Гейнц встает и опирается о подоконник.
– Гейнц, мы должны ее вернуть домой, но не запирать в нем. И автомобиль мы ей купим.
– Твое право решать, отец.
Гейнц отвешивает легкий поклон и выходит.
Господин Леви кладет тигриную шкуру на колени, открывает книгу, но не читает. В салоне звучит кукушка. На втором этаже стоит Гейнц у окна, не отрывая глаз от снега, густо кружащегося в воздухе.
Глава восемнадцатая
Снег перестал падать. Над Берлином открылось голубое небо, и зимнее солнце скупо льет свое холодное сияние. Зима захватила город и развесила сосульки льда на крышах и у трактиров, стекла окон залепило месивом морозной массы, канализационные колодцы вдоль тротуаров замерзли, коричневая грязь на шоссе превратилась в тонкое мутное стекло.
Мелкие торговцы вдоль тротуаров постукивают ногой о ногу, и потирают руки. Вдоль стен выставлены елки на продажу.
– Елки! Елки к празднику Рождества! – и запах смолы разливается ароматом на морозе. На Александрплац стоит Отто и смотрит на святого Николая, висящего над огромным универмагом. Только вышел из тюрьмы и направляется домой. Две недели назад, когда его забрали в тюрьму, была еще приятная осень. Теперь обострился лик города. И только святой Николай улыбается народу, текущему по площади, и за спиной Отто провозглашают продавцы газет:
– «Мир в полдень!» «Мир в полдень!» Забастовка закончилась!
Отто поднимает руку и протирает глаза. Лицо его осунулось в тюрьме. Щетина покрывает его щеки. «Забастовка закончилась! Большая забастовка литейщиков!»
– «Мир в полдень!» – орут подростки.
Универмаг сверкает изобилием украшений в честь приближающегося праздника. Вертящиеся стеклянные двери без конца пропускают людей в обе стороны, и они выходят оттуда, нагруженные покупками. Смех, болтовня, предпраздничная суета овевают лицо Отто.
– «Мир в полдень!» «Мир в полдень!»
– Иисусе, – бормочет Отто, обращаясь к Николаю, – забастовка закончилась. Завершился бой, но что это был за бой, если город полон предпраздничного веселья? – он и сам вернулся, как раненый из боя: исхудавший и
Святой Николай в шапке, усыпанной звездами, отвечает бормотанью Отто отеческим смехом. Плюет Отто на тротуар, под ноги людей, торопящихся с грудами покупок в руках.
– Иисусе! Ничего не поняли! Ничего не поняли и никогда не поймут!
Он идет в сторону переулка. Мороз щиплет кожу. Он поднимает воротник пальто, натягивает шапку на лоб и тянет ноги по улицам, забитым народом.
Переулок, окутанный сумерками, пуст. Старики исчезли с завалинок у домов. Газовые фонари замерзли, стекла их заиндевели. Большинство безработных нашли работу по очистке улиц от снега и льда. Переулок отдан с потрохами морозу, ветру и разгуливающему Пауле. К празднику он купил роскошные коричневые кожаные перчатки и пальто с меховым воротником. Элегантный мужчина этот Пауле. Всегда у него есть деньги, и всегда хорошее настроение. Прогуливается он по переулку, как будто это его личное достояние. У входа в ресторан стоит горбун, у которого кончились открытки и теперь он продает елки.
– Елки к празднику Рождества! – сильно хлопает старик рукой о руку, пытаясь согреться.
В киоске стоит Мина и молчит. Сегодня она не рекламирует газету. Завершилась безрезультатно большая забастовка. Заработок остался уменьшенным, каким был раньше, налоги тоже не уменьшились, продолжается запрет на демонстрации, забастовки, собрания. Ничего не добились! Какими-то пустяками оделили, а, по сути, обделили забастовщиков, о которых трубят профсоюзы громкими голосами: годовой подарок к празднику Рождества получат, зарплату за две недели забастовки – получат. В общем, не проиграли! Кровь рабочих текла по улицам. Отто сидел две недели в тюрьме… И не проиграли! Тяжким взглядом смотрит Мина на особый выпуск газеты, провозглашающей большими черными буквами: «Большая забастовка литейщиков закончилась!»
Пауле проходит мимо киоска и, как обычно, плюет.
– Елки к празднику Рождества! – орет напротив них горбун.
– Мина, – раздается радостно удивленный голос, – ты продаешь газеты, а я об этом ничего не знал.
Перед окошком киоска стоит Отто. Маленький, худой, обросший щетиной, с кепкой на голове. Отто вернулся из тюрьмы, и вид у него действительно, как у пленного, вернувшегося с войны: дрожит от холода и непроходящей слабости.
– Почему бы мне не стоять? – лепечет Мина в изумлении и радости. – Почему бы нет?
Смотрит Отто на рослую свою жену, а она – на низкорослого своего мужа. «Иисусе, на эту женщину, – думает Отто, ссорящийся с ней из-за каждой оторвавшейся пуговицы, каждого пятна на одежде, – на эту женщину можно положиться. Он ушел в тюрьму, а она вышла продолжать его работу».
– Заходи в киоск, – говорит Мина, – ветер еще унесет тебя с места. Всю свою плоть оставил им там, а?
В киоске тесно двум, и они стоят прижатые друг к другу. Видит Отто, что руки жены пытаются прикрыть заголовок в газете, хотел бы их пожать, но не привычен к этому.