Дом скитальцев (рис. Н. Васильев)
Шрифт:
Шофер ухмыльнулся и спросил было:
– Аристархович?
– Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: - Прости меня. Эта проклятая… ну как ее… рекуперация?
– Ассимиляция, - сказал гитарист.
– Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.
Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым ртом, неслышно;
Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым глазком, остановились и прислушались. Потони не было. Почему-то мы оба стали чесаться - хвоя налезла под рубашки или просто так, - в общем, мы боялись чесаться на открытом месте и спрятались. Рядом с машиной, за можжевельником. Эта часть лесопарка была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки, либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.
– Дьявольщина!
– сказал Степка.
– Они видели нас… Ох как чешется.
– Они - нас? И при нас все говорили?
– Ну да, - сказал Степка.
– Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.
– Хорошо придумано, - сказал я.
– Чтобы мы удрали, а после всем растрезвонили, что шофер Жолнин - «Треугольник тринадцать». Тогда все будут знать, что он сумасшедший или шпион. Т-с-с!..
Нет, показалось. Ни шагов, ни голосов. Через дорогу, у обочины, тихо стоял грузовик. Солнце взбиралось по колесу к надписи «таксомотор».
– Да, зря удрали, выходит, - прошептал Степка.
Зря? Меня передернуло, как от холода. Все, что угодно, только не видеть, как один храпит, отвалив челюсть, а второй говорит с закрытым ртом!
– Хорош следопыт!
– фыркнул Степка.
– Трясешься, как щенок.
– Ты сам удрал первый!
– Ну, врешь. Я за тобой пополз. Да перестань трястись!
Я перестал. Несколько минут мы думали, машинально почесываясь.
– Пошли, - сказал Степка.
– Пошли обратно.
Я посмотрел на него. Не понимает он, что ли? Эти двое нас пришибут, если попадемся. А подкрадываться, не видя противника, - самое гиблое дело.
– Они же шпионы, - сказал я.
– Мы должны сообщить о них, а ты на рожон лезешь. Слышал - клички, пароли, «большой посредник»? А «коробки» - бомбы, что ли? Надо в город подаваться, Степка. Ты беги, а я их выслежу.
– В город погодим. Пароли… - проворчал Степан.
– Зачем они сюда забрались? Допустим, весь разговор был парольный. А место что, тоже парольное? Кто им мешал обменяться паролями в машине?
– Ладно, - сказал я.
– Главное, чтобы не упустить.
– У него, гада, ларингофон, - сказал Степка.
– Понимаешь? В кармане передатчик, а на горле такая штука, как у летчиков, чтобы говорить. Микрофон на горле. Дьявольщина! Кому он мог докладывать? Либо они мартышку валяли,
Я промолчал. По-моему, шпионы - гадость, и ничего хорошего в них нет. Выследили мы их удачно, только я, хоть убейте, не понимал, почему так переменился шофер возле этого пенька… Выл обыкновенный шофер и вдруг стал шпионом! Этот - «Угол третий» - с утра вытворял штуки, а шофер был вполне обыкновенный… Может, и «Смоленская дорога», которую он свистел, тоже пароль?
У Степана очень тонкий слух. Он первым услышал шаги и быстро стал шептать:
– Я прицеплюсь к ним, а ты лупи в город. К Суру. Там и встретимся.
Я прошептал:
– Нет, я прицеплюсь!
Но спорить было поздно. Затрещали веточки у самой дороги. Первым показался Федя - красный, пыхтящий, он тащил что-то тяжелое на плече. За ним потянулось бревно - второй его конец тащил шофер. Он пыхтел и спотыкался. Медленно, с большой натугой, шофер и Федя перебрались через канаву. Вот так здорово - они тащили пень! Тот самый, о котором говорилось, что вчера его не было, с белой полосой от сколотой щепы - знаете, когда валят дерево, то не перепиливают до конца, оставляют краешек, и в этом месте обычно отщепывается кусок.
Шофер открыл дверцу в заднем борту, и вдвоем они задвинули пень внутрь - машина скрипнула и осела. Чересчур он оказался тяжелым, честное слово…
Федя отряхнул рубаху. Гитара торчала за его спиной. Она была засунута грифом под брючный ремень, а тесьма куда-то подевалась. Я помнил, что утром тесьма была. Федя изогнулся и выдернул гитару из-под ремня, а шофер подал ему узелок, связанный из носового платка.
Мне показалось, что в узелке должны быть конфеты, так с полкило.
Тут же Федя проговорил:
– Конфет купить, вот что… В бумажках.
– Он осторожно тряхнул узелок, шофер кивнул.
– Лады, Петя. Я сяду в кузов.
– Незачем, - сказал шофер.
– Садись в кабину.
– Мне бы надо быть с ними.
– Слушай, - сказал шофер, - эти вещи я знаю лучше, я водитель. Включу счетчик, поедем законно. Увидят, как ты вылезаешь из пустого кузова, будут подозрения. Поглядывай в заднее окно. Довезем!
– Ну хорошо.
– Киселев прикоснулся к чему-то на груди, под рубахой. Наклонился, чтобы отряхнуть брюки, и на его шее мелькнула черная полоска. Что-то было подвешено у него под рубахой на тесьме от гитары…
Они полезли в кабину.
Я знал, что мы должны выскочить не раньше, чем машина тронется, потому что шоферы оглядываются налево, когда трогают. Я придержал Степку - он стряхнул мою руку. Федя в кабине спрашивал:
– Деньги у тебя найдутся внести в кассу? Я пустой.
– На-айдутся, какие тут деньги… Километров тридцать - трешник… Зачем они теперь, эти деньги?!
Они вдруг засмеялись. Заржали так, что машину качнуло. Взревел двигатель, и прямо с места машина тронулась задом, с поворотом, наезжая на наш можжевельник. Мы раскатились в стороны.